Ушёл к Мотороле

Василий Петрович вышел из дому, постоял на крылечке, с наслаждением вдыхая тёплый сентябрьский воздух, и раздумывал, покурить сейчас или погодить и покурить после работы. Пролетела, каркая, чёрная крупная ворона. Василий Петрович проводил её взглядом.

«Ишь, раздобрела, – подумал он. – Нынче много вам пищи по посадкам. Потом покурю, – решил он. – Сначала работу сделаю».

Надо было сколотить дополнительные полки в подвале дома и приделать несколько крючков для одежды. Надо было хорошо обустроить подвал к зиме. Там было безопасно, но это при условии, что не накроет прямой наводкой крупным снарядом. В таком случае дом бы разрушился, мог заняться пожар, и было бы трудно выбраться наружу: вход в подвал был в передней. Василий Петрович, предвидя, что война может затянуться надолго, запланировал сделать второй, запасной выход из подвала. Каждый день Василий Петрович помаленьку копал этот самый запасной выход, таскал вёдра земли в огород, где Галина Ивановна разравнивала эту землю граблями.

Подвал теперь был их спасением, и его следовало сделать уютным – по мере сил, конечно. Ещё в начале войны, когда стало прилетать с украинской стороны, Василий Петрович сколотил в подвале топчаны из горбыля. Жена, Галина Ивановна, принесла с чердака старые пуховые перины, подушки и ватные одеяла и постелила на топчаны, радуясь, что в своё время не дала детям сжечь «это старьё», как они выражались, на костре.

– Не дам, – сказала им тогда Галина Ивановна и перетащила всё это добро, доставшееся ей от бабушки, на чердак.

Она оставила без внимания смех и добродушное подтрунивание детей: мол, не современная ты, мама, теперь это не в моде, теперь нейлон, лавсан и что там ещё – химическое, а ты со своими перьями и пухом возишься. К тому же бабушка умерла на одной из этих перин, а теперь чёрт знает, на которой из них. И подушки тоже! На которой из них лежала её мёртвая голова, поди знай. Неприятно же!

– Пусть будут! – коротко сказала Галина Ивановна и спрятала подальше ключ на чердак, чтобы дети в её отсутствие не привели свои угрозы в исполнение и не сожгли пух и перья в угоду лавсану и нейлону.

И вот теперь, через много лет, всё это добро пригодилось. В подвале было прохладно в летнюю жару и сыровато, так что пух и перья замечательно грели, потому как буржуйка, сваренная из железяк Василием Петровичем, к утру остывала. Железяки он тоже не позволял сыну выбросить.

– Пусть лежат, – говорил он. – Места не пролежат!

И ведь не пролежали. Пригодились!

В подвале были полки, но все они были заняты банками с солениями и компотами. Дополнительные полки нужны были для всяких мелочей, всякой всячины, которую приходилось класть прямо на топчаны. Это было неудобно.

– Книгу некуда положить, – жаловалась Галина Ивановна.

У Василия Петровича вертелось на языке, мол, так пусть Миша возьмёт и соорудит полочку, но он языку воли не давал, потому что сын был занят весь день и приходил по вечерам поздно. А то и вовсе не приходил. Поэтому Василий Петрович и решил сделать дополнительные полки, потому что они и в самом деле были необходимы.

Чем занимался Михаил последние несколько месяцев, Василий Петрович не знал. И Галина Ивановна не знала. Сын приходил домой сильно уставшим, поспешно ел и падал в постель. И Василий Петрович приметил, но никому не говорил, что сын стал носить странную обувь. Название ботинок походило на бутсы, но это были не бутсы, хотя тоже на «б». Василий Петрович всё не мог запомнить название этих ботинок, пока не догадался сравнить их название с названием кости – «берцовая». Ботинки были крепкие, высокие, с толстой рифлёной подошвой. Василий Петрович был бы рад носить такие замечательные ботинки. Наверное, на несколько сезонов хватит. А если аккуратно носить, то лет на десять. Почитай, до конца жизни.

Ещё десять лет Василий Петрович рассчитывал прожить. Он спросил сына, где он их взял и сколько за них заплатил. Сын отвечал, что достанет ему такие ботинки бесплатно, но позже. Кое о чём отец догадывался, но догадки свои держал при себе. Все молчали. И он молчал. И ни о чём никого не спрашивал. Надо будет – скажут.

Василий Петрович поискал глазами Галину Ивановну. Во дворе её не было. Значит, она на огороде за домом. Он спустился с крыльца, обошёл дом и увидел жену. Она и в самом деле была на огороде, сгребала в кучки ботву. Сегодня выдался день затишья, и можно было устроить уборку.

Василий Петрович смотрел на жену, а она его не видела. Он смотрел и гордился, какая Галя у него статная, даже в шестьдесят два года. Он же был на десять лет старше. Работа у неё в руках спорилась. Крепко и уверенно стояли на земле её ноги. Четверых родила, а не раздобрела, как некоторые бабы. Соблюдает себя. Не сдаётся.

Василий Петрович вздохнул и отправился в сарайчик на краю огорода мастерить полки. За ним трусил старый спаниель Тимоша, спутник по рыбалке и охоте. Проходя мимо жены, Василий Петрович хотел сказать ей, какая она у него ладная да ловкая, но не сказал.

Стругая доски на верстаке в сарайчике, прочищая иногда рубанок от стружки, Василий Петрович думал о том, что всё так хорошо сложилось в его жизни. Сорок пять лет назад, отслужив в армии, приехал он в Донбасс из посёлка Знаменка Орловской области в поисках работы. Из Донбасса родом был его армейский друг Толян. Он-то и посоветовал Василию Петровичу, что лучше всего приехать в Донбасс и стать шахтёром. И зарплата хорошая, и уважение. И девчата красивые в Горловке. Василий Петрович собрался и приехал.

Он думал, что Горловка – это поселок вроде его родной Знаменки на Орловщине, а оказалось, что это довольно-таки большой город. И Василий Петрович стал шахтёром. А вскоре увидел он свою Галю. А увидел он её в парикмахерской, где она работала. Пришёл подстричься, а ушёл с сердцем, полным радости. Начали с Галей встречаться. Василий Петрович – высокий, русоволосый, с голубыми глазами. Руки, как лопаты. А Галя – черноволосая, чернобровая, кареглазая дивчина.

Василий Петрович ласково звал жену «моя хохлушечка». А его хохлушечка по-украински ни бум-бум. Родители её ещё кое-как могли объясняться на этом языке, но всегда говорили на русском, потому что в Донбассе все говорили на русском и только песни в праздники пели не только русские, но и украинские, непременно на украинском языке. Даже Василий Петрович со временем научился петь их на украинском.

Галина Ивановна, слыша от мужа ласковое «хохлушечка», в пику называла его «москалём». Василий Петрович улыбался в свои сталинские усы и говорил, что от этого слова веет родиной, Москвой.

Василий Петрович закончил выстругивать первую доску и подумал, что теперь может позволить себе маленький перекур. Он вышел из сарайчика, сел на лавочку, сколоченную им же лет тридцать назад, и закурил. Пуская сизый дымок, он следил за женой, как она сгребает маленькие кучки ботвы в одну общую кучу. Издалека донеслось кряканье уток.

«Много их развелось на местном ставке. Надо бы пойти пострелять завтра, – подумал Василий Петрович. – Будет хороший обед, а то всё курятина да курятина».

Курочки у них были свои. Больше никакой живности не было, если не считать Тимошу. Но Тимоша не был живностью. Он был почти человек. Василий Петрович нередко беседовал с ним, а пёс слушал и кивал головой. Понимал. Поддакивал.

Были у Василия Петровича и Галины Ивановны дети: три сына и дочь. Дочь Ирина выучилась на врача, вышла замуж и жила в Ростове. Старший сын Иван был электриком и жил со своей семьёй в Краснодаре. Средний сын Андрей после школы пошёл, как отец, в шахту, но в шахте ему не понравилось. Через два месяца он уволился и стал водителем фургона при каком-то складе. Он всё ещё не был женат и жил с отцом и матерью в их просторном доме.

Младший сын Михаил был шахтёр, как и отец, не женат и тоже жил в отцовском доме. Конечно, хорошо было бы, если бы все дети жили рядом, но что поделаешь! Так получилось, что старшие живут отдельно, и надо смириться. Детьми Василий Петрович и Галина Ивановна были довольны, гордились ими, хотя немного расстраивал Андрей, гуляка и большой любитель пива. Андрей словно родился с бутылкой пива в руке.

– Тебе нельзя, – строго говорил ему отец. – Ты же водитель!

Андрей смеялся:

– Я не людей развожу по магазинам, а овощи да селедку.

Василий Петрович закончил курить и побрёл строгать вторую доску – для боковин полки.

Дочь его внешне была похожа на него, на отца: светленькая, с голубыми глазами. Андрей – тоже. А вот Иван и Михаил были в мать – чернобровую, черноокую, черноволосую хохотушку-хохлушку Галю. Россия и Украина перемешались в их семье прочно, не растащить. Но перемешались они всё-таки на русской основе, так думал Василий Петрович, принимаясь за вторую доску. Впрочем, с Андреем вышла осечка. Непонятная, странная осечка.

Жизнь Андрей вёл скрытную. Никогда о ней не рассказывал. С кем дружил? Кого любил? О чём думал? Если друзья и были, то в дом их Андрей не приводил. Если девушка у него была, то где он с ней встречался, родители не знали. Из деликатности не спрашивали, когда женится. Надеялись, что всё будет путём.

Но всё пошло наперекосяк в конце 2013 года. То есть для них, для родителей, вышло а перекосяк, а для Андрея, может быть, всё шло как надо. Но сначала что-то пошло не так в Киеве.

Василий Петрович следил за событиями «по ящику» и переживал, что Янукович хочет подписать документ об ассоциации Украины с ЕС.

– С Россией надо бумажки подписывать! С Россией-матушкой, а не с Европами этими. Чужие они нам! А матушка не выдаст. Ну куда этот шапошник лезет!

Шапошником Василий Петрович звал Януковича за старые грехи его.

Когда стало известно, что президент отложил подписание документа, Василий Петрович радовался:

– Понял, дурак, что не надо подписывать. Так и страну недолго загубить, что попало подписывая.

А 21 ноября начался Майдан.

– Ничего! – рассуждал Василий Петрович. – Посидят-посидят, жрать захочется – уйдут.

Но протестующие не только не уходили, их становилось всё больше и больше. И жрать им кто-то давал, и пить давал, и, наконец, они зажгли первые шины. Смрад горящих покрышек накрыл улицы Киева.

– Чего же Янукович их не разгонит? – недоумевал Василий Петрович. – Вот Путин Болотную разогнал, и все дела! Тихо и порядок! Чего же он ждёт? Что-то в последнее время всё Бога поминал к месту и не к месту. На Бога надейся, а меры принимать надо.

В начале декабря пришёл Андрей с работы весёлый и непривычно разговорчивый. За ужином внезапно объявил:

– Я уволился.

Все умолкли и посмотрели на него, ожидая продолжения. Продолжение всех ошеломило:

– Мы с друзьями уезжаем в Киев!

– Зачем? – спросил Василий Петрович, но он уже понял зачем.

– Жизнь будем менять! Надоели воры у власти. Мы к власти придём.

– Кто – мы? – испуганно спросила Галина Ивановна.

– Мы, молодые!

– Какие такие молодые! – не выдержал Василий Петрович. – Тебе уже тридцать пять стукнуло.

– Это ещё молодость, – снисходительно улыбался Андрей. – Всех из власти повыгоним и молодых посадим. Прогрессивных. В ЕС войдём. Не жизнь будет, а малина!

– Как бы той малины не объесться, – съехидничал Василий Петрович. – Так вот та Европа сидит и ждёт вас. А ты читал, во что та ЕС некоторые восточные страны превратила? Ну, Болгарию, например. Читал?

– Это всё пропаганда! – заявил Андрей. – Меньше свои совковые передачи слушай! Ты меня слушай! Вступим в ЕС, знаешь какие зарплаты и пенсии будут?! В евро! А режим – безвизовый. Берёшь маман под ручку и катишься в Германию. Или, там, в Италию.

– Зачем мне катиться в Германию или в Италию? – начал закипать Василий Петрович. – Мне и здесь хорошо! А начальник нашей шахты чуть не каждый месяц за границу ездит. Оформил визу и едет. Какая разница?

– Тебе хорошо, – начал тоже закипать Андрей, – а мне здесь – плохо! Я хочу как человек пожить. Понимаешь, как человек!

– А чего тебе дома-то не хватает? – встряла Галина Ивановна в мужской разговор. – Работа есть! Дом есть! Мебель есть. Если тебе машину хочется, то мы с отцом накопим, будет тебе машина.

И тут встрял Михаил, до того молчавший:

– Так ведь ему не «Фольксваген» подержанный хочется, так ведь? Ему что покруче подавай да новенькое! Там, в Европе, между прочим, своих таксистов хватает. Унитазы захотелось европейские чистить? Или санитаром в хосписе горшки выносить?

Андрей не сдавался:

– Мир хочу посмотреть.

– Ага, – подначивал Михаил. – Много ты мира увидишь в чужом унитазе.

Андрей встал и с шумом отодвинул стул:

– Что хотите, то и говорите! А я – еду! Прозябайте тут, если нравится!

Наутро Андрей укатил в Киев. Василий Петрович ходил мрачный и всё спрашивал себя: чего это Андрею, паршивцу, не хватало? Живи да радуйся! И не находил ответа.

А Майдан в Киеве всё длился и длился. И когда пролилась первая кровь, Василий Петрович не мог без боли сердечной смотреть на жену, так она переживала. А поделать ничего нельзя было. Андрей не давал о себе знать, не звонил. Где он был? С кем? Что ел? Что пил? Где спал? Был ли жив? По вечерам, включив телевизор, Василий Петрович внимательно слушал новости из Киева и вглядывался в мелькавшие на экране картинки с Майдана: нет ли там сына. Но сына там не было.

Двадцать третьего февраля узнали, что президент Янукович бежал из страны.

– Всё! – сказал Василий Петрович Тимоше. – Просрали страну!

Тимоша огорчённо постучал хвостом по полу.

В середине марта пришла неожиданная весть: Путин подписал указ о присоединении Крыма к Российской Федерации.

Василий Петрович, слушая по телевидению новости, качал головой в недоумении и приговаривал:

– Ай да Путин! Ай молодца! Р-р-аз, и готово! За это дело, мать, надо бы выпить.