– Их светлости нет дома, гуляют, – отвечал солдат и собрался было добавить ещё что-то, обидное, но тут дверь распахнулась, и на пороге возник изящный поручик.

С книгой в руке, с обескураженным лицом человека, только что вынырнувшего из воды, поручик зевнул, прикрывая книгой розовый рот, и уставился на Мору.

– Ты тот антик, что Ронсара на плотине читал?

– Тот самый, господин капитан-поручик, – смиренно отвечал Мора, потрясённый определением себя как антика и Вийона – как Ронсара.

– А что есть Prince clement?

– Милосердный герцог.

– Наш-то? Ага, сейчас! Так ты цыган? – спросил поручик, прикидывая про себя что-то.

– Потомственный цыган Мора Михай, – склонился услужливо Мора, – гадания, привороты, порча, сглаз…

– Увод коня… – продолжил поручик. – А можешь ты, цыган, девицу приворожить?

– Я же цыган, – ответствовал Мора, – приворожу к вам кого угодно. Только доложите обо мне хозяину.

– Я тебе что – лакей? – поручик смешно сморщил нос. – Да и нет его дома. А что нужно для приворота?

Мора собрался было ответить, что для приворота нужен непременно хрен моржовый, но тут ворота раскрылись и явилась процессия, одновременно величественная и забавная.

Первым на вороном коне – на Люцифере-втором – влетел старый князь, важный, как наследный принц. Следом на своих двоих вбежал красный солдат с ведром и с удочками – а коня ему не досталось. Из ведра свисали рыбьи хвосты.

– С добрым утром, поручик, – по-русски поздоровался князь и тут увидал Мору, гнилым зубом торчащего возле крыльца, вгляделся, близоруко прищурясь, и узнал: – О, попрошайка – любитель поэзии! Что за нелёгкая тебя принесла?

Итак, князь по-русски всё-таки говорил, но получалось у него из рук вон плохо. Мора еле разобрался в этом ворохе гортанно-рычащих и шипящих.

– Я осмелился выразить благодарность вашей светлости за участие в моей…

– Молчи! – зашипел, как змея, «ваша светлость».

Старик спешился – вполне грациозно для своего возраста – и злобно сверкнул глазами на бедного Мору. Передал коня подоспевшему слуге и продолжил уже по-немецки:

– Ты губишь мою репутацию!

«Злодея?» – подумал Мора, но благоразумно промолчал.

– Идиотский спектакль! Старый гриб, попрошайка и вертухаи! Ступай за мной! Пропустите его, – велел князь солдатам и вошёл в дом.

Мора поспешил за ним, поручик тоже.

Старый князь пронёсся по коридорам, и вихрем летел за ним плащ с лисьим подбоем – Мора ещё подумал, как роскошно должен смотреться такой плащ на фоне удочек и банки с червями.

В комнате – просторной, с окнами на реку, с кривоногой мебелью и причудливым пюпитром для письма – князь остановился, сбросил на кресла свой дивный плащ и повернулся к Море.

– Ну – и?

Поручик тоже вошёл, хлопнул на столик книгу, уселся в кресло и внимательно слушал – такова уж была его работа.

– Позвольте облобызать вашу руку, – начал Мора.

– Не дам. Мне лишаёв твоих не хватало, – добродушно отвечал князь. – Дальше?

– Ваша светлость, разрешите отплатить вам за вашу доброту, – медово, но без особой надежды продолжил Мора. – Уверен, я смогу быть вам полезным.

Мора быстро глянул благодетелю в глаза – и увидел – страх? Стремительный огненный отблеск – горечи ли, смерти – в чёрном зеркале. Тень пробежала по лицу князя, он словно припомнил что-то и произнёс, обращаясь даже не к Море, а к кому-то в своей голове:

– У русских есть поговорка – на грабли не стоит наступать дважды. И ещё – люди не прощают сделанного им добра. Так, кажется. Мне не нужна твоя благодарность. Ступай вон.

– Ещё раз спасибо вам, Prince clement, – Мора поклонился как можно изысканнее. – Прощайте.

И пошёл было прочь.

– Кланяешься как лакей, – проворчал князь. – Постой!

Мора встал на пороге, повернулся.

Князь спросил сердито:

– Откуда ты знаешь Вийона?

– Прослушал два курса в кёнигсбергской Альбертине, – признался Мора, и голос его зазвучал насмешливо и совсем уж непочтительно.

В чёрных глазах князя заплясало адское пламя.

– Врёшь! Какая фреска была на потолке в библиотеке?

– Тю! Баба в шлеме, на коне и с голым задом. Уж прошу прощения, ваша светлость…

– Минерва, болван, – старик вгляделся в Мору и – недоумённо: – Но ты же цыган?

– Мать моя была цыганка, ваша светлость, а отец – граф Делакруа. Он хоть и не признал меня, но образование моё исправно оплачивал.

– Де Ла Кроа? – усмехнулся князь. – Не Виллимом ли звался твой отец?

– Нет, ваша светлость, он был Гастон Делакруа. Может, и сейчас ещё живёт в Кёнигсберге.

– Знаешь, юноша, фамилии де Ла Кроа не очень-то везёт в этой варварской стране, особенно после смерти. Один лежит в стеклянном гробе уже полсотни лет, голова другого плавает в кунсткамере в банке со спиртом… Может, стоит тебе вернуться на родину, в Кёнигсберг, и не гневить бога?

– И рад бы, но нельзя… – Мора понизил голос, чтобы поручик не услышал: – Ведь в Кенигсберге я убил человека.

У князя стало такое лицо, что Мора всерьёз забоялся – не хватит ли деда родимчик.

– Да ты врёшь! Не может такого быть!

– Дурное дело нехитрое, – чуть смущённо отвечал Мора.

– Или ты шпион? Хотя кому это надо? Кому мы нужны? – сомнамбулически задумчиво проговорил князь. – Все мои враги далеко, дальше даже, чем я, – один в Пелыме, другой в Берёзове… Третий в Соликамске.

Мора чутким ухом поймал паузу между вторым и третьим врагами, но не знал ещё, к чему она, – просто запомнил.

– Готов поспорить, ты толком и не знаешь, с кем говоришь? – догадался князь, и Мора не без облегчения кивнул.

– Грешен, не знаю. Дик, туп, неразвит.

– Ничего, расскажут тебе, – старик явно повеселел. – Так ты хочешь остаться при мне?

– Если есть место псаря или конюха. Ваша светлость видели, как я обращаюсь с собаками.

– Надеюсь, у тебя и в самом деле нет лишая. Мой псарь, Франц Айсман, помер недавно. Повезло тебе, цыган. Ступай в дом через дорогу, к Готлибу, вон Булгаков тебя проводит.

Поручик взвился в своём кресле и выкрикнул на дурном немецком:

– Ваша светлость, он колодник! Цыганва! Рваные ноздри! Такой псарь всех собак, всех лошадей у вас сведёт!

– Люди всё отдавали мне сами, – по-русски шепнул ему Мора. – Зачем красть, если дают и так?

Старый князь расхохотался – как демон.

– Вот и следи, чтобы он никого не свёл. Тебе за то и платят. Проводи его к Готлибу.

– Я вам не лакей! – зарделся поручик.

– Ты мой тюремщик, мой цербер, мой мучитель. А теперь отведи этого le criminel к Готлибу. А я постараюсь за это время от тебя не сбежать.

Мора вгляделся в профиль князя и понял наконец, какой формы гуттаперчевый нос будет заказывать.

Поручик и в самом деле проводил Мору – до ворот. Далее показал изящной ручкой направление, куда идти, и опять завёл речь про привороты:

– Так ты мне и не ответил, что нужно, чтобы приворожить девицу?

– Платок или чулок искомой особы, ещё лучше – волосы или кровь, – отвечал Мора.

– Вечером приду, погляжу, как ты устроился, – многозначительно пообещал поручик.

– Может, изволите выдать мне малую толику в счёт будущего жалованья? – со сдержанной наглостью спросил Мора и услышал в ответ:

– Вот вечером и получишь.

Псарь Готлиб встретил Мору почти так же, как трактирщик Шкварня – сперва перекосился при виде завязанного носа, но тут в роли серебряного ефимка выступила немецкая речь. Сам Готлиб родом был из Кёнигсберга, но уехал ещё прежде Моры. Общих знакомых у них не нашлось, но и подёрнутые паутиной и пылью городские сплетни Готлиб слушал как новости.

Вскоре Мора узнал, что сегодня вместо псарни им предстоит кладбище – псарей ангажировали нести гроб усопшего Айсмана. Немецкая Морина речь ввела Готлиба в заблуждение, он отчего-то решил, что Мора такой же лютеранин, как и прочие слуги старого князя. Мора же в бога вообще не верил.

Гроб несли шестеро – два псаря, два егеря и два конюха. Мора побоялся сперва за свою спину, но в гордыне промолчал и потом не пожалел об этом – спине ничего не сделалось, зато на лютеранском кладбище попались на глаза весьма примечательные персоны.

Первой персоной была супруга пастора, красавица с кожей ещё более тёмной, чем у самого Моры. Начистоту – пасторша была черна как головёшка, но прелестью могла поспорить с Минервой на приснопамятном кёнигсбергском плафоне. Возле пасторши вился давешний поручик Булгаков, посылал красотке томные взгляды и трижды умудрился припасть к чёрной ручке – и плевать, что похороны, горе, колокол звонит и всюду грязная земля.

Мора мгновенно догадался, кто же должен пасть жертвой его цыганского приворота.

Чуть позже Мора увидал и псарню – и понял, насколько хуже жилось ему в бараке по сравнению с княжескими собаками. Впрочем, вечером явился поручик и, действительно, выдал Море кое-что в счёт жалования, частично восстановив справедливость. Идея приворота не оставляла Булгакова – юный повеса принёс платок с вышитой латинской «С». Готлиб, по-русски понимавший так себе, посмотрел на обоих как на идиотов. Мора платок забрал, пообещал скорый результат – только плати, – но делать, конечно же, никакого приворота не стал.

Наутро Мора отпросился у Готлиба якобы за вещами, но на самом деле хотел при содействии трактирщика Шкварни передать весточку – в Москву, Матрёне, и кое-что из своего жалованья – для вспоможения арестантам.

Солнце ещё толком не взошло, брезжило за садом. Мора вышел на улицу, под мелкий дождик. Морось носилась в воздухе, трость вязла в грязи.

Перед домом князя стоял с потерянным видом юноша в немецкой одежде, тянул тощую шею, косился на солдат и ни на что не решался. Мора вспомнил себя не так давно, приблизился и спросил по-немецки, по внезапному вдохновению:

– Потерялся, любезный?

– Я ищу дом господина фон Биринга, – отвечал юноша.

Лицо его, мелкое и круглое, как перепелиное яичко, было уже всё в каплях дождя.

– Тут целый выводок этих фон Бирингов, но тебе, наверное, нужен старый князь?

– О да!

– Поздравляю. Видишь солдат на крыльце? Они не пустят тебя. Ещё и проверят, что у тебя в котомке, нет ли тайного письма от заговорщиков.

Юноша поблёк лицом и едва не сел в грязь. Потом зайцем припустил по улице.

Мора догнал его и крепко взял под руку.

– Отвечай, пока цел! Что ты хотел? Передать письмо? Или на словах что?

– Ты – лихой человек? – проблеял юноша.

Заори он сейчас «караул» – и Мора отпустил бы его, но бедняга совсем пал духом и даже трясся.

– Было, да сплыло. Сейчас я слуга в этом доме, не шпион, не цербер… – Мора волей-неволей влёк жертву туда, куда направлялся и сам – к трактиру Шкварни. – Или ты хотел просить о чём-то князя?

– Мне говорили, что князь ваш живет свободно, ходит куда захочет…

– Он и ходит. С поручиком.

– Что в гости ездит и охотится…

– Тоже с поручиком. Или с гвардейцем.

– Но мне говорили… Выходит, меня обманули… – Юноша в отчаянии закатил глаза, и Мора покрепче придержал его – не дай бог повалится в обморок. – Но граф так просил меня, а когда он просит, отказать невозможно…

– Где живёт твой граф, в столице? – взвился Мора.

Слово «граф» подействовало на него опьяняюще.

– В Соликамске…

«Третий – в Соликамске» – и пауза, глубокая, как могила, перед словом «третий».

Мора как на крыльях внёс жертву в заведение Шкварни, не разжимая когтей, потребовал освободить для них укромный угол, вдвинул, как вещь, в этот угол своего спутника, уселся рядом и выпалил:

– Рассказывай. Иначе живым не уйдёшь. Кто ты, что тебе нужно от князя?

– Я Юлиус Шмит, – признался юноша.

– Прекрасно! Просто блестяще! И что Юле Шмиту нужно от его бывшей светлости? Милостей? Или места?

– Ничего… Наш граф, когда узнал, куда я еду, просил передать одну записку. Он даже позволил прочитать, чтобы я знал, что это не заговор.

– И ты читал?

– Обязательно! Я всё равно был против, но вы не знаете нашего графа! Если он просит, ну, никак невозможно отказать…

– У тебя, значит, граф, а у меня князь, недурной бестиарий… И что же в записке?

– Толком не помню, что-то о прощении. О том, что каждый наказан по-своему, и вроде как про мир на краю могилы.

– Отдавай записку, и можешь быть свободен. Я сам передам её, я кое-что должен князю, вот и сочтёмся. И расскажи, что у тебя там за граф – имя-то было у него?

– Он не граф более, все мы просто зовём его так.

– Так и князь наш не князь.

– Граф Лёвольд, тоже ссыльный, но ему сидится похуже, чем вашему. Ему и вовсе нельзя гулять, только в церковь и обратно, под надзором поручика. Моя сестра замужем за тем поручиком. Если бы не она, меня и граф бы не уговорил.

– Амур у ней с графом? – попробовал угадать Мора.

– Что вы, граф старый! – Юля Шмит впервые улыбнулся. – Он милейший человек, очень вежливый и любезный, но Полинька ему во внучки годится. У него и борода седая…

– И плешь, наверное, – предположил Мора.

– Нет, плеши нет, – улыбаясь, отвечал горе-посланник. – У графа длинные чёрные волосы. И дивные глаза.

– У нашего князя тоже дивные глаза. Разок посмотрит – и можно уносить, – усмехнулся Мора. – Давай записку и беги. Куда бежишь-то?

– На переправу. Я в Москву еду. А вы точно не шпион?

– Много ты видал шпионов с рваными ноздрями? Давай, на переправу опоздаешь.

Юноша вытянул из котомки потрёпанное письмо, тщательно запечатанное. Мора взглянул на печать – и верно, графский герб – и убрал письмо за пазуху.

– Беги, несчастный…

Мора отвесил посланнику прощального шлепка, и юный Шмит с ускорением унёсся на переправу.

Мора же разыскал Шкварню, передал ему денег для арестантов и устное послание для Матрёны – мол, жив, на свободе, да только приехать пока не могу – занятное дело наклёвывается.

Мора не был романтиком. И сладостные слова – «политика», «интрига» – не пленяли его вовсе. И благодарности к старому князю особенной не испытывал. Он прекрасно понимал, что свободой обязан случайному капризу скучающего бездельника. И на заработок хороший на псарне надеяться было нечего. Но что-то брезжило любопытное во всей этой истории – внезапные совпадения в биографиях вчерашнего каторжника и поблёкшей придворной звезды, страсть поручика к чёрной пасторше, нелепый Юля Шмит с письмом от графа соликамского… Всё это было интересно. Сейчас, в паузе между острогом и возвращением в Москву, к Матрёне, и новым гуттаперчевым носом – всё это было забавно. Для Моры не было лучшего развлечения, чем «наиграться всласть ветром всех богов», играть в людей, как в шахматы, и ссыльный немецкий князь, кажется, был такой же игрок – но сейчас, в перерыве между партиями, лишь лениво переставляющий фигуры.

Осенняя ночь упала на землю. Мора неслышно вышел из своей каморки, без труда миновав храпящего Готлиба, и задворками пробрался к дому князя – невидимый в темноте. Больная спина без поддержки трости давала о себе знать, но Мора двигался легко и плавно, почти как прежде, сливаясь с тенями и текуче огибая свет. Пройдя бесшумно княжеский сад, Мора встал напротив дома. Три окна светились, и одно из них было то самое – окно той комнаты, где князь говорил с ним давеча.

Мора ящерицей скользнул по цоколю, заглянул в окно – да, он угадал. Старый князь, в серебристом халате и войлочных туфлях, что-то писал на странном своём пюпитре. Зачёркивал, рвал бумагу, принимался снова. Отступал прочь, перебирая в руке драгоценные чётки с бусинами причудливой формы, и каждая бусина в тех чётках стоила как дом на берегу Волги.

«Если он заорёт, я снова окажусь в остроге», – подумал Мора, но интуиция отчётливо сказала ему, что князь не заорёт.

Мора чуть поскрёбся по стеклу – князь повернулся к нему, как во сне. Ни страха, ни гнева не было в глазах его, он и Моры-то не видел, весь в своих мыслях. Мора толкнул раму, сел на подоконник, прижал палец к губам.

– Т-с-с…

– Чего тебе? – спросил старик сердито, но тихо. – Ты всё-таки вор?

– Сегодня я ваш почтовый голубь. Один господин из Соликамска привёз для вас записку.

Мора через всю комнату бросил князю письмо.

Тот поймал – вот молодец! – вгляделся пристально в печать – цела ли? И чья она?

– Кто привёз это? – старик стремительно шагнул к окну, почти коснувшись Моры.

– Маленький пастор, он уже на пути в Москву. Он шёл прямо в руки к вашей охране, и я решил, что лучше передам письмо сам.

– Спасибо, – глухо проговорил князь. – Печать цела. Выходит, ты письма не читал?

– А на что мне? Я лишь почтовый голубь.

Князь отошёл к пюпитру, сломал печать. Пробежал записку глазами – один раз, другой, третий – словно вбирая её в себя, букву за буквой, затем поднёс листок к танцующему пламени свечи. Бумага почернела и осыпалась прахом.

Князь стоял неподвижно, глядя на бесценные свои чётки, и угол рта его подёргивался – то ли судорога, то ли такая злая улыбка.

– Если пожелаете, я могу передать ему ответ, – вкрадчивым шепотом подсказал Мора.

Князь вздрогнул, поднял на него безумные глаза.

– Какой ответ, куда? За две тысячи верст? В ссылку, минуя охрану?

– А что нет-то? Время только понадобится, – легко сказал Мора. – Я должник ваш, передам, что прикажете. Я же не просто воришка, ваша светлость.

– Не стоит, – отмахнулся князь. – Посланник ничего тебе не рассказывал?

– Так, пару слов. Ссыльный под строгой охраной, гулять ему вовсе нельзя, только в церковь под конвоем. Но супруга надзорного поручика, кажется, предана ему безоглядно… – Князь весь превратился в слух, а у Моры-то новости кончились, и он прибавил, кажется, и вовсе ненужное. – Ещё посланец рассказывал, что у графа дивные глаза, длинные чёрные волосы и седая борода – и он очарователен, как сам дьявол. Вот такой портрет…

– У него – борода! – князь собрался было гулко расхохотаться, но сдержался и лишь хихикнул: – Впрочем, он заслужил. Ступай, цыган, и спасибо тебе за письмо… – Князь пошарил в кармане серебристого халата, извлёк золотой червонец и бросил Море – тот поймал. – Ответа не будет.

Мора угрём скользнул в окно, бережно прикрыл за собой рамы и прежним путём – по цоколю, через осенний сад, тёмными спящими дворами – вернулся к себе, в душную каморку с храпуном Готлибом.

Неделю спустя Мора получил ответ от Матрёны:

«Делай как знаешь, я в тебя верю».

А Мора давно уже делал – как знал. Наивный поручик захаживал к нему по вечерам, выспрашивал, когда же проявится результат роковой присушки. Мора в платок с монограммой пару раз высморкался и выбросил в нужник, и зажил по принципу – или осёл помрёт, или шах, или я. Поручику же посоветовал на месяц оставить в покое предмет своей страсти, чтобы не мешать действию колдовства. Готлиб любопытствовал, зачем поручик является по вечерам, и подозревал, греховодник, что изящный кавалер имеет виды на самого Мору. Мора, смеясь, отвечал, что поручик дурак, верит в цыганскую магию и хочет, чтобы ему наколдовали удачу.

Постигла Мору не чаянная уже радость – спина-чертовка перестала болеть. Трость отставлена была в угол, более не нужная, и молодой цыган, наконец-то распрямившись, вихрем носился между каморкой своею, псарней и трактиром Шкварни.

Ударил первый морозец, грязь подмёрзла, лужи подёрнулись тонкой корочкой льда. Во дворе перед конюшней старый князь тренировал Люцифера-второго.

В окнах краснели испитые рожи молодых князей – наследнички то ли боялись, то ли надеялись, не грохнется ли папаша на землю из рискованной песады. Но папаша держался в седле как влитой, словно позировал для конной статуи.