Место действия

«Шикарное место действия», – вот что услышал Олег Петрович.

Только голос.

Наверное, человек на соседнем балконе посмотрел куда-то и произнес: «Шикарное место действия». Все. Продолжения не последовало.

Куда (на что) он посмотрел? Точнее, что же он увидел?

С балкона седьмого этажа Олег Петрович видел что-то вроде глубочайшего оврага, по дну которого пролегали железнодорожные пути. Время от времени по ним проходил поезд. От Каланчёвки к Курскому вокзалу или в обратном направлении. Один край (берег) оврага соединялся с другим небольшим пешеходным мостом.

Ночь. Скудный свет фонарей. Ход удаляющегося или приближающегося поезда. Все это казалось таинственным, а тайна предполагает неведомое, тревожит душу. Или что там у нас имеется. Тайна предполагает скрытый смысл. Так чудилось Олегу Петровичу. Он думал, что голос имел в виду вот этот именно маленький мост над пропастью. С той стороны (с того берега) из-за домов доносился гул пролетающих по Садовому кольцу машин.

Олег Петрович стоял на балконе темной летней ночью и пытался представить, что за действие разворачивается на мосту.

Появился на нем мужчина. Шагал, шагал и остановился. Посмотрел вниз, на рельсы. Вынул сигарету, закурил и направился дальше. Вот и все действие.

Олег Петрович озяб и вернулся в квартиру.

Он поставил на огонь чайник и сел за придвинутый к окну стол. Бедная сиротская кухня. Бедная сиротская квартира. Олег Петрович въехал в нее неделю назад. Вся обстановка досталась от прежней хозяйки, которую Олег Петрович не застал. Квартирой распорядилась дочь покойной, она здесь не жила, но была прописана.

Олег Петрович получил свое пристанище по размену, после развода. Развод он переживал болезненно, жену все еще любил, не говоря уже о дочери Лизаньке.

Год был 1989-й. В обиход советских (пока еще) граждан не вошли ни персональные компьютеры, ни смартфоны, ни видеоплееры. Виртуальная реальность существовала, она всегда есть (в снах, к примеру). Власть телевидения тогда признавалась абсолютной. Да и газетные статьи будили воображение. Не говоря уже о фильмах, спектаклях, песнях. Книги также отвлекали от насущного, от прозы жизни, уносили в даль, иногда пугающую. (Проза жизни пугает значительно сильнее, проза жизни раздавит любого человека, если только он не сумеет от нее отвлечься.)

В осиротевшей квартире имелась радиоточка (на кухне) и черно-белый телевизор «Рекорд» (в комнате). Кухонный стол был простой, деревянный, с тумбочкой и выдвижным ящиком, в котором хранились вилки, ложки, ножи, открывалка, пластмассовые крышки для стеклянных банок и пробка от бутылки, скорее всего, винной. На тумбочке в прихожей стоял черный телефонный аппарат; в связи со смертью абонента номер отключили, так что аппарат являлся скорее памятником самому себе.

Я прошу прощения у читателя за столь подробное описание, но мне оно кажется необходимым для понимания душевного состояния Олега Петровича. В чужой (хотя и своей) квартире он обитал как бы призраком. Он не мог заставить себя освободиться от чужих вещей (от чужой жизни). Его одежда, обувь, книги стали здесь такими же призраками, как и он сам. Вещи мертвого человека значили больше, чем вещи живого Олега Петровича. Чем сам живой Олег Петрович.

Кроме того, чужая неведомая жизнь занимала его, отвлекала от мыслей о катастрофе‚ с ним случившейся. После развода и переезда Олег Петрович оказался как бы на другой планете, за тысячу световых лет от прежней. И все его здесь удивляло, и ничто не имело к нему отношения.

По договоренности, кроме мебели и кухонной утвари, наследники оставили новому хозяину постельное белье. Простыни (две), пододеяльник (один), наволочки (две) занимали полку в платяном шкафу. Все чистое, выглаженное. Прочие полки и отделения достались Олегу Петровичу пустыми. Он разложил и развесил в шкафу свои вещи, чемодан забросил на антресоли. Необходимые по работе книги, тетради тоже пришлось распаковать (они заняли подоконник и часть стола на кухне). Художественную литературу Олег Петрович всю оставил в прежнем своем доме.

Дочка будет читать. Хочется надеяться. Для нее это все и собиралось, добывалось. Диккенс, Гоголь, Александр Дюма. И прочая неизменная классика советских времен. Три солидных застекленных шкафа. Библиотека.

* * *

Мост через железнодорожные пути притягивал. Олег Петрович подолгу смотрел на него, простаивая на балконе иногда более часа. В зарождающихся сумерках, в ночном свете фонарей. На мосту появлялись редкие прохожие.

Одна женщина стала смутным объектом влечения Олега Петровича.

Был такой фильм – «Этот смутный объект желания» великого Бунюэля. В нашем случае смутным он был потому, что Олег Петрович ничего о женщине не знал, кроме того, что время от времени она направляется по мосту в сторону Садового кольца. Минут через сорок или чуть больше она, как правило, возвращалась. Шагала не быстро и не медленно, спокойно.

Однажды она остановилась на мосту и смотрела на проходящий внизу поезд.

Олег Петрович прекрасно ее видел (волосы у корней следовало подкрасить), но черт лица разобрать не мог, она оставалась как бы не в фокусе. Этим она и привлекала. Ему не хотелось узнать о ней больше, приблизиться (или, боже упаси, сблизиться). Так что его влечение не имело отношения к желанию. Или имело, но не прямое. Скрытое. Таким оно и должно было, по мнению Олега Петровича, оставаться. Он ничего о ней не воображал. Имя, профессия, семейное положение – все это его не интересовало. Его притягивала тайна.

Олег Петрович был в отпуске и занимал себя не чтением, как в прежние времена, а пешими прогулками. Он не изучал окрестности, а именно что бродил по ним, не запоминая дороги, наугад. Когда уставал и хотел вернуться домой, обращался к прохожим за помощью. Иногда забывался и спрашивал дорогу к своему прежнему дому. Как-то раз соблазнился и вернулся туда, где бывал счастлив, где чувствовал себя живым. Посмотрел на прежние свои окна, ничего не разглядел, кроме занавесок.

Бывшая жена переехала к новому мужу, в новую квартиру, в новый мир, там Олегу Петровичу делать было нечего. С дочерью он встречался время от времени в центре (на Пушкинской площади), водил ее в кафе-мороженое или в кино, давал деньги. Ей было пятнадцать. Лизанька его жалела, она всех взрослых жалела за глупо израсходованную жизнь.

Вернемся к смутному объекту влечения Олега Петровича.

Была ли система в ее переходах моста? Да. В некотором смысле. По крайней мере, одно правило женщина соблюдала: не пропускала более трех вечеров кряду. Вот почему Олег Петрович знал почти наверняка, что она появится на мосту вечером 10 июля. Три предыдущих вечера он ее не видел.

Возможно, она переходила мост в другое время.

Возможно, и в предыдущие дни она переходила мост в другое время.

Олег Петрович ничего не мог утверждать. Даже если график существовал, Олег Петрович его не знал и не мог знать.

Итак, он ждал ее появления, почти, как он надеялся, неизбежного, но она не пришла. Ни в этот вечер, ни в последующие.

Он заскучал без нее. Выходил на балкон в самое разное время. Точно надеялся застать реальность врасплох (ту реальность, в которой женщина в этот именно миг переходит мост).

Олег Петрович словно потерял близкого человека. Да, как ни странно, именно так он это и воспринимал, как потерю. Он стоял на балконе. Ему чудилось, что он стоит над глубокой темной рекой, которая поглотила незнакомку навсегда.

Июль приближался к концу. В Москву пришла жара. Олег Петрович с трудом ее переносил, даже холодный душ не освежал.

Он устал от духоты, от одиночества, от бессмысленности собственного существования. Он нигде не мог найти себе места. Хотелось уснуть, забыться, лишь бы не чувствовать себя.

Олег Петрович дотянул до вечера и лег на диван, даже не постелив белья.

Круглые часы смотрели на него со стены и уговаривали: спи-спи-спи. Возле часов темнел прямоугольник невыгоревших обоев, на этом месте висела какая-то картинка или фотография в раме под стеклом. Чье-то лицо здесь было. Или лица.

Ночью Олег Петрович очнулся. Вдохнул неподвижный воздух. Все было тихо, точно умерло. И тишина нарастала, накапливалась. Олег Петрович чувствовал ее тяжесть. Он заставил себя подняться.

Выбрался на балкон и в тот же миг увидел на мосту ее.

Женщина направлялась в сторону Садового, но внезапно остановилась. Подошла к низким перилам, взобралась на них. Вспышка молнии. Женщина покачнулась и сорвалась вниз. Страшно прогремел гром. Наверное, поэтому Олег Петрович не услышал ни ее крика, ни удара тела о рельсы.

Произошедшее казалось сном (чужим сном, в котором Олег Петрович нечаянно оказался).

Подул ветер. Олег Петрович очнулся, ринулся в прихожую, схватил трубку телефона, не работает, бросил. Выскакивая на площадку, он услышал, как страшно хлопнула от порыва ветра балконная дверь. Олег Петрович звонил и стучал во все двери. Никто не отворял. Он побежал вниз.

Добежав до моста, он увидел внизу, на рельсах, неподвижное тело, взвыл.

Он хотел было спуститься туда, к ней, но как? По откосу невозможно: сначала требовалось перебраться через ограждение, слишком высокое. Не с моста же прыгать. Олег Петрович всхлипнул и понесся к Садовому искать телефон-автомат. Ветер дул в лицо, полыхали молнии, грохотал гром.

Олег Петрович нашел работающий телефон только у Курского вокзала.

Ноль два.

– Алё! Милиция!

Когда он повесил трубку, обрушился ливень.

Возвращался Олег Петрович, не обращая внимания на потоки воды. Шел медленно, без сил, еле волочил ноги, как старик. Его будто выпотрошили. Пока добрался до моста, ливень стих, гроза умчалась в сторону, там, далеко, сверкали зарницы.

Олег Петрович вступил на мост.

Он дошел до середины и тогда только посмотрел вниз. Тела не было. Рельсы, шпалы. Трава на откосах, кусты. Олег Петрович, весь вымокший, задрожал.

По Басманному тупику (в Басманном тупике и стоял дом Олега Петровича) к мосту шагал участковый милиционер Павел. Олег Петрович увидел его, растерянно поднял руку и помахал. Участковый, молодой человек приятной, располагающей наружности, остановился, посмотрел на Олега Петровича внимательно. И помахал в ответ. Как знакомому.

Павел приблизился к Олегу Петровичу. Посмотрел вниз. Спросил спокойно, без раздражения:

– Это вы звонили насчет тела?

– Да, да. Я звонил.

– Что-то я его не вижу.

– Я тоже. Но видел. И как она упала, видел.

– Из окна видели?

– С балкона. Вон тот балкон. На седьмом этаже. – Олег Петрович указал на балкон.

На веревке висела рубашка Олега Петровича, давно высохшая и вновь промокшая под ливнем. (Тогда еще не было моды стеклить балконы.)

– Зачем вы туда вышли посреди ночи?

– Душно. И я как-то… Как будто что-то почувствовал.

– Один обитаете?

– Да. Я один. После развода.

– Переживаете?

– Что?

– Развод.

– Ну да.

– Как расслабляетесь? Выпиваете?

– Нет. Я это не люблю.

– А как же тогда справляетесь?

– Никак.

– Разрядка нужна, иначе мерещится черт знает что.

– Вы напрасно мне не верите, я точно видел. И как она шла, и как упала. И тело видел. Я никогда ничего не придумываю, я это не умею.

– Это я понял, что не придумываете, но мозг хитрее нас.

– Она была там. Лежала. Лицом вниз. Нога вывернута как-то. И кровь натекла. Темная лужа. Ливень смыл.

– И тело смыл заодно.

– Надо туда. Спуститься. Посмотреть. Вблизи.

– Что там смотреть? Рельсы, шпалы. Тепловоз идет. Маневровый.

Маневровый шел со стороны Курской. Они молчали, смотрели.

– Олег Петрович.

– Да.

– Я доложу, что вызов был ложный, но не по злому умыслу. Напишете объяснение. Развод, подавленное состояние, не спал, померещилось.

– Я видел.

– Так и напишите. А сейчас ступайте домой, примите горячий душ, чаю себе заварите, а то вымокли, до воспаления легких недалеко.

– Хорошо. Подождите. Там дальше, ближе к Казанскому, там один прут железный согнут… или два… Мальчишки пробираются через дыру, я забыл, вот ведь, а сейчас вспомнил, давайте мы тоже пролезем, посмотрим, убедимся. Ну или я один полезу, наплевать.

Павел посмотрел вслед Олегу Петровичу и бросился его догонять.

Они протиснулись друг за другом между согнутыми прутьями, спустились, цепляясь за мокрые кусты, к рельсам. Дошли до моста.

Олег Петрович опустился на колени. Шпалы, рельсы, гравий. Все влажное, все дышит как будто. Он медленно поднялся и вдруг заметил в нескольких шагах что-то блестящее.

Это оказался патрон губной помады. Олег Петрович подобрал его и торжествующе показал участковому. Павел взял патрон, рассмотрел. Выдвинул скошенный столбик помады. В электрическом свете он показался темным, почти черным.

Вдруг раздался гудок. Приближался поезд. Они бросились к откосу. Вскарабкались к ограде и уже вдоль нее, поверху, отправились к лазу. Поезд внизу тащился еле-еле. Как будто изнемог.

В квартире пахло дождем. Не включая свет, Олег Петрович прошел в комнату. Под ногой хрустнуло стекло. Оно выпало из балконной двери, так страшно хлопнувшей от порыва ветра.

Найденную помаду Олег Петрович спрятал в ящик стола, к открывалке и пробке. Бродил по квартире, иногда вынимал, рассматривал, выдвигал скошенный столбик, на свету густо красный. Можно сказать, кровавый.

Чьи губы его касались? Ее?

К своему ужасу, Олег Петрович не мог вспомнить, красила ли она губы. То ему вспоминалось, что губы ее были совсем бледные, а то вдруг чудилось, что в один из вечеров он видел ее с накрашенными губами.

Очнулся он днем. Лежал и смотрел на стеклянные осколки. Не помнил, кто он и где, был никем. Лежал и смотрел. И вдруг услышал ход поезда. Тут же все вспомнил. Вспомнил и застонал; от боли.

Лежать с этой болью оказалось невозможно, надо было ее как-то заглушить. Олег Петрович поднялся. Первым делом он собрал осколки в мусорное ведро, подмел и комнату, и балкон. Принял душ, оделся во все чистое, поставил чайник, включил радио.

По радио пел Высоцкий, и это казалось чрезвычайно странным – слышать Высоцкого по радио.

«Час зачатья я помню неточно…»

Олег Петрович вышел из дома в третьем часу.

Постоял, посмотрел на мост. Он не представлял, куда идти. Налево, направо, на мост? Куда ни пойдешь, себя не найдешь.

Олег Петрович направился на мост. День был тихий, прохладный, жара спала после ночной грозы. Олег Петрович поглядел вниз, на рельсы, поглядел вдаль на приближающийся поезд. В кустах на откосе что-то белело. Олег Петрович сощурился, всмотрелся и увидел руку. Она торчала из кустов, белая, чистая.

* * *

40–45 лет

рост 1 м 65 см

телосложение плотное

волосы покрашены хной, у корней русые

глаза серо-голубые

лицо круглое

нос небольшой, острый

веснушки

платье сатиновое, рисунок – белые мелкие цветы на синем фоне; самострой?

босоножки чешские, фирмы «Цебо», белые, на танкетке, ношеные

часы на левой руке, круглые, фирмы «Слава», диаметр 2 см, циферблат белый, цифры черные, арабские, корпус из нержавеющей стали. Ремешок кожаный, черный, узкий, лаковый, сильно потерт на месте застежки. Стекло разбито. Механизм сломан. Стрелки показывают двенадцать (время падения? – совпадает с показаниями О. П.)

нательный серебряный крестик

Отвлечемся от составленного Павлом реестра, поясним: в те безбожные времена немногие люди носили нательные крестики. Покончив с собой, неизвестная верующая лишила себя жизни вечной, ушла в небытие.

Павел резонно предположил, что самоубийца посещала православный храм. В те времена в описываемом нами районе действовал только Богоявленский собор в Елохове. Туда Павел и направился. По Новорязанской улице к Спартаковской.

Павел родился далеко от Москвы, на небольшой железнодорожной станции в Забайкалье, помнил степь, китайцев в пристанционном буфете, поезд Москва – Пекин. Мать брала в вагоне-ресторане московские конфеты, и для маленького Павла Москва казалась шоколадной, сладкой. Фантики и золотинки он хранил в коробке из-под печенья, тоже московского.

В армии Павел служил на севере, в Карелии. Повидал сосновые леса, глубокие снега. Как-то раз грузовик занесло, и все они, солдатики, полетели из кузова в снег; но не убились, не покалечились. В забайкальской степи снега бывает мало, его уносят ветра.

После демобилизации в 1986 году Павел возвращался домой через Москву.

Раннее утро, начало июня, светло, тихо. До поезда полно времени (отправление с Ярославского вокзала поздним вечером).