Яркое солнце, встретившее мое пробуждение, явило довольно приветливую картину, которой я вовсе не приметил накануне. На стенах, покрытых матовой краской в светлый беж, красовались большие и маленькие фотографии городских достопримечательностей, сделанные в сепии, с нанесенными сусальным золотом надписями – под старину. От блестящего паркета приятно пахло восковой смесью. За легкими занавесками, скрывавшими французское окно, угадывались очертания невысоких домов Большой Уфимской, надо предполагать, улицы.
Ну и заспался же я… Чемодан мой стоял посреди комнаты нераспакованным с ночи, скрывая в своих недрах самые необходимые принадлежности.
Юную горничную, хоть она и не выказывала того открыто, изрядно позабавила необходимость подавать утренний кофе в час пополудни. Не прошел незамеченным для озорных глазок и мой костюм, невольно послуживший пижамой. Глазки, как и волосы, были темными, фигурка приятная, но слишком уж субтильная, как у подростка. Ах да, здесь же татар не меньше, чем русских.
Я поймал себя на том, что оглаживаю подбородок. Хотя у меня, как у всех светловолосых, щетина не быстрая, беспокоиться рано.
Девчонка, откровенно уже прыснув, убежала досмеиваться в коридор.
Кофе же оказался выше всяких похвал. Наливая вторую чашку, я ощутил, как отступают неприятные ощущения от не слишком удобного сна. Ну, а теперь – привести себя в божеский вид, да и в город!
…Дома, в два либо три этажа, как обыкновенно строят в провинции, где места не занимать стать, не привлекали к себе внимания: преобладал классицизм либо его более поздний извод. Да уж, никак не Тюмень, где мне посчастливилось побывать на втором курсе университета. Вот там на Царской улице, что тянется больше девяти верст, царит югендстиль, вперемешку с изукрашенным кедровыми кружевами старорусским. Но на Туре природа куда строже, чем на Мензели, когда снег лежит по полгода, дома должны веселить глаз. Здесь же строения будто стремились не отвлекать взора от красоты обступающего городок пейзажа.
Миновав несколько жилых домов и невысокую мечеть, сложенную из рыжеватого, видимо местного, кирпича, я вышел к устью реки – полюбоваться старинным Екатерининским мостом и необозримым разливом вод.
Всё-таки сперва хочется поглядеть город, хоть недолго, а после – в архив. Взял я, разумеется, и рекомендацию в клуб: разговоры со старожилами иной раз оказываются отнюдь небесполезны.
За своими предотъездными волнениями я ведь запамятовал об одном деле. Хотелось мне записаться на прием к гласному от Прогрессивного блока4 – Нилу Львовичу Шарыгину. Яркий политик, а ведь родом как раз из интересующих меня краев, больше того – из семейства героических участников Черного Орла. Точнее сказать, не он сам родом, но его отец. Но Шарыгин, даром, что родился в Санкт-Петербурге, близко к сердцу держит память семьи, даже читал лекции на съездах скаутов и перед выпускниками гимназий. Полагаю, этому достойному государственному мужу оказался бы приятен мой интерес, не исключено, что мог подсказать, какие аспекты особенно важны. Впрочем, может статься, оно и лучше. Если удастся копнуть бумаг по его достойным предкам – так и будет, чем человека порадовать. А нет, так и нет.
Размышляя о Шарыгине, я не забывал и поглядывать по сторонам. Интересовали меня, конечно же, и лица прохожих, впрочем, этот интерес я выражал достаточно вежливо, то есть – незаметно. Да, другие и дальние места, другие лица, особливо непривычные мне, скобарю по отцу, а по маменьке так и вовсе сету: здесь блондинистая масть казалась не в чести, как и высокий рост. Что и говорить: Закамская засечная черта.
На Театральной улице, по которой я тем временем направлялся к архиву, мое внимание привлек памятник военному чину. Вид увековеченного, меж тем, казался не вполне военным. Первое – чин был весьма немолод. Головной же убор он держал на локте, другой рукой творя крестное знамение – бронзовая щепоть застыла на правом плече. Через плечо однобортной шинели очень давнего образца был перекинут ремень, удерживающий на боку вовсе неуставный предмет, напоминающий большую коробку со скошенным верхом и украшенную вдобавок крестом. Судя по всему – унтер, но погон не разглядеть. Впрочем, вот, отсюда один погон виден. Контр-погон! Вахмистр, но… отставной.
Какой же военный подвиг мог совершить отставной унтер-офицер?
«Матвею Дмитриеву почетному гражданину Ситникову от благодарных горожан».
Презанятно.
Миновав соблазнительный магазин «Кондитерское дело Перминова» и старинного вида кинотеатр «Фурор», заманивающий, впрочем, поглядеть наисовременнейшую ленту «Дева затонувшего Иса», я вышел на площадь и, соответственно плану города, достиг архива, одной стороной выходившего на нее, другой задержавшегося на Театральной улице.
Ну что же: за работу!
Я торопливо поднялся по ступеням и толкнул вертящуюся дверь.
– Издалека же вас занесло в наши скромные края.
Особа, поднявшая взгляд от потрепанного учетного журнала, на удивление мало походила на архивную труженицу. Лет тридцати или чуть больше (впрочем, я никогда не уверен в возрасте взрослых дам), брюнетка, собравшая свою брюнетистость в увесистый узел ниже затылка, с черносливовыми глазами. Простое, весьма соответствующее месту черное платье тем не менее не казалось скромным, оживленное наброшенной на плечи павловопосадской шалью в багряных розах. Ворот же этого платья казался вырезан высоко, как и положено дневной одежде, но все ж не настолько, чтобы не привлечь внимания к приятно белой шее. Единственное украшение – брошь с гагатом. Так и представляется, что сейчас встанет, развернет плечи и запоет что-нибудь цыганское.
Нужды нет, разглядеть и оценить увиденное я сумел за считанные мгновения. Как и табличку на ее столике, оповещающую, что посетителей привечает младший архивариус г-жа Н.П.Бажова.
– Что сделать, волка ноги кормят, в смысле, что историка – архивы.
– У нас не слишком часто питаются подобным образом. Иной раз весь день просиживаешь, никогошеньки не накормив. – Н.П. (Нина Петровна? Наталья Прохоровна?) лениво улыбнулась. – Заполните, будьте добры, форму отношения, г-н Суходольский. Покуда я не начала вас выспрашивать, как течет жизнь в блистательной столице.
– Если могу быть полезен…
– Ах, едва ли, едва ли можете. – Она вздохнула, впрочем, скорее лишь изображая огорчение. – Не предположу в вас знатока модных магазинов и мест.
– По части магазинов я, вне сомнения, печальный профан.
Отношение, с которым я отошел к расположенной в оконной нише конторке, оказалось довольно заковыристым. Но что поделать, порядок есть порядок. Итак, размышлял я, взяв наизготовку казенную ручку, мне требуются: штабная документация, это в первый черед. Приказы, награждения, списки, донесения, рапорты, ну, словом, всё-всё. Второе: местная современная пресса. Третье: буде таковые, личные архивы семей, упоминаемых в первом пункте. Впрочем, этого я сейчас не могу заказать, ибо еще не составил списка. Буде таковые – личные неопубликованные мемуары участников событий. Опубликованное я, конечно, успел прочесть. К сожалению, жанр мемуаров, либо тщеславие, побуждающее таковые публиковать, у жителей края не чрезмерно наблюдаются. Но, вполне возможно, что-нибудь эдакое, неразборчивое, от руки, как раз сию минуту дожидается меня за ближайшей стеной. С описи первого пункта и начнем, благословясь.
Я начертал внизу листка решительный автограф.
– Но скажите хотя бы – Еланина теперь танцует в Мариинском? – Нонна Полуэктовна (?) неспешно взялась за мое отношение.
– О, да. Весной имел удовольствие лицезреть в «Vergißmeinnicht». Партия Шарлотты.
– Недавняя премьера?
– С осени ставят. Новинка. Баварский композитор, не обессудьте, еще не запомнил имени.
– Еланина – моя самая обожаемая балерина. Эээ… Иван Венедиктович, никак не раньше завтрашнего утра управлюсь. Моя помощница теперь… одним словом, я в ближние полгода одна. Нужды нет, когда посетителей и нету, так даже меня одной бывает многовато. Но там не одна дюжина квадратных футов.
– Г-жа Бажова, а нельзя ли сегодня хоть несколько квадратных дюймов? – взмолился я. – Для начала?
– Надежда Павловна. Запаситесь терпением, Иван Венедиктович. К утру вы найдёте решительно все материалы в вашем теперь личном шкафу, вон, что у фикуса перед окошком. Там будет ваш стол.
Интрига с именем дамы архивариуса прояснилась, но положение не могло не огорчать. В столице я начал ab ovo, с судьбоносного сражения у Кром, следующего по значению после освобождения Петрограда. Победа бесконечно уставшей армии, победа, одержанная из последних сил… Сыграло ли тут роль известие о Северо-Западном триумфе? Не могло не сыграть, не расшевелить тревогами красного муравейника, не придать новых сил христолюбивому воинству… Но всё же Кромы дались тяжело. А не случись того, что все ж случилось в результате боев, некоему Ивану Венедиктовичу сейчас и не над чем было бы раскидывать умом. Подкрепление, шедшее из Нижнего, не успело к решающей битве, но произвело иное действие: отрезало части РККА от обратной дороги в Москву. Какое-то количество боевых попыток обернулось неудачами красных. Орда откатилась в сторону Пензы, где, силой террора Матвея Минкина и Евгении Бош (ох, психиатрическая особа, как, впрочем, и все женщины-комиссары…) удерживалась власть красных. Она шаталась, она ходила ходуном, но отступившие латыши, эстонские стрелки Пальвадре и буденновцы ее укрепили. И ведь еще четыре долгих месяца в Пензе сидели комиссары. Когда достало сил выдавить их из Пензы, орда потекла к Уфе, с июня занятой красными… На соединение уже с моими персонажами: Эльциным и товарищем Артёмом. Впрочем до Бош (Женьки-Шкуродёрши) и Минкина мне тоже есть дело – они ведь бежали к Уфе. И вот тут уже, пожалуйте, Иван Венедиктович, начинается история Черного Орла.
– Вы уже снова в столице, или еще на подступах? – Ехидную реплику сопроводил смех. Кажется, такой смех принято называть грудным, впрочем, я не вполне уверен. – Во всяком случае, находись вы далеконько отсюда.
– Прошу прощения, задумался. Нет, мои мысли скорее приближаются сюда, немного отставши от меня в пути. Что ж еще и остается, коли целые сутки не будет возможности посидеть за указанным вами фикусом.
– Полно, и у нас не без развлечений. Театры, правда, откроются только после Госпожинок, уж вы уедете. Наши края славятся соколиной охотой, об этом вам еще многие упомянут, но и тут охотничий сезон откроется лишь через девять дней. Но вам остается клуб.
– А много ли в клубе представителей старых здешних семейств?
– Иной раз и больше, чем хотелось бы. Порой, как пойдут о делах давно минувших дней, так хочется следом за сестрами у Чехова воскликнуть: «В Москву! В Москву! В Москву!»
– Чехов? – Что-то плеснулось в памяти мелкой рыбешкой, но подсечь не удалось.
– Не хмурьтесь. Очень люблю этого драматурга, хотя он и не в моде. Почти не ставят его нынче. Печальная драма. Просто про трех сестер, молодых особ, что очень хотели вырваться из провинции в Москву.
– А им кто-то препятствовал?
– Долго рассказывать… – Надежда Павловна вновь улыбнулась, и к улыбке ее опять подошел связанный с ленью эпитет. – Вот вы в наши Палестины и приехали за прошлым, его в избытке, город исторический. Но в столицах, в них не прошлое, в них живая жизнь, здесь и сейчас. Так что – приходите завтра, милости прошу.
Облегченный завершением беседы прежде, чем она вновь обратилась к непонятным барышням, рвущимся в Первопрестольную, но отчего-то в нее не едущим, я поспешил откланяться.
Архив по прибытии не задался, оставалось направить стопы в клуб.
О проекте
О подписке
Другие проекты