© Елена Чудинова, 2025

ISBN 978-5-0068-8653-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Я приближался к месту моего назначения. Слова из любимой с детства повести прозвучали словно сами собой, передав мои чувства куда лучше, чем сумел бы я сам. Остается лишь добавить, что я приближался к месту моего назначения далеко за полночь.

Огни моего автомобиля освещали просёлочную дорогу, пролегавшую меж пшеничных полей. Июльская ночь отнюдь не была тихой и безлюдной: то ближе, то дальше виднелись фонари работающих жаток. Я, хоть и городской житель, но конечно же знал, в чем дело. Технику пахотную хуторяне предпочитают иметь свою, машины же для сбора урожая, необходимые лишь на неделю, выгоднее арендовать. Аренда считается посуточно, семьи, как правило немаленькие, в страду трудятся и днем, и ночью.

Один из стрекочущих гигантов приблизился почти к меже и пошел на разворот. Я успел разглядеть высоко за его рулем девушку лет четырнадцати. Её полудетское личико казалось отменно важным и сосредоточенным. Белокурая толстенькая коса спадала на куртку из грубой нимской саржи¹, ручки были обтянуты рабочими же перчатками. Ну разумеется: в эти годы отменное удовольствие – поменять ночь и день местами! Родители, конечно, посмеиваются, но они-то уже отнюдь не прочь поспать ночью.

Огромные звёзды, одиночество, в пикниковой корзинке – горячий шоколад и французская булка с домашней ветчиной. Мысли, такие тайные и смелые, что доверить их можно только полю и небу.

Прелестная картинка осталась далеко позади, но ее очарование длилось, а темнота милосердно скрывала мою глупо счастливую улыбку.

Поля постепенно уступали огородам, деревьям и первым городским строениям. Мензелинск… Место моего назначения и приложения моих трудов до конца августа.

В такой час я въезжал в уездный город потому, что не позволил себе соблазниться лишней ночью на постоялом дворе. Я положительно спешил сворачивать горы, и на то имелась сугубая причина.

…Ветер (ещё не с Ладоги, не холодный) гнал по Дворцовой площади вырванный из чьих-то рук номер газеты. Непривычная шпага, как мне казалось, висела как-то неловко, и я ругательски ругал себя, что слишком редко облачался до этого в мундир. Нужды нет – накануне оный был отпарен, разутюжен, подворотнички хрустели крахмалом, обувь сверкала так, что праздные, не ведающие о моем волнении прохожие могли бы смотреться в нее, как в зеркала, а всё – не то. Привычки нет. Ибо наша братия – отменные разгильдяи.

Перемещаясь словно немного в пространстве снов, я каким-то образом всё же оказался в высоком светлом покое, обставленном в готическом стиле, среди поблескивающих сквозь цветные стекла книжных переплетов.

Каблуки мои громко щелкнули, словно сами по себе.

«Суходольский? Располагайся. А этот стул не рекомендую, он красивый, но такой неудобный. Лучше садись сюда».

Он вышел из-за огромного письменного стола, на котором лежал открытый бювар, сел напротив меня, доброжелательно улыбаясь этой несказанной улыбкой, которую я видел много раз, но никогда – вблизи. Его лицо казалось таким знакомым – и вместе с тем непривычным. Я приметил тонкий шрам, пересекающий бровь, чуть-чуть нарушающий ее безупречную форму. Как ни странно, это делало его более… непросто подобрать слова, нет, не возьмусь.

Мундир на нем был в этот день семеновский, и вот уж на ком сидел как влитой.

«Итак, ты завершил третий курс исторического факультета. Впереди предпоследний, больше написание работы, нежели лекционные занятия. И темой соискания ты выбрал дружину Чёрного Орла. Стало быть, тебе интересна Гражданская война?»

«Да, Ваше Императорское Величество».

«Не удивляйся. По моей просьбе мне всегда рассказывают о новых исследователях этой войны. Я имею тут сугубый интерес. Но почему Чёрный Орёл, Суходольский? Вить это не решающий эпизод войны, ход задолго переломился…»

«Ваше… – Поймав опережающий длинноты жест, я позволил себе меньшую формальность. – Государь… О Ливенцах либо Талабцах в ходе судьбоносного похода написано огромное количество трудов. Если исследовано не всё, то, мне думается, почти всё. Это правильно, кто возразит. Но ведь даже в самых скромных местных эпизодах мы также можем встретить достойнейшие потомков страницы. Мы, к примеру, не знаем ещё, кто и почему дал боевым действиям это прозванье – Чёрный Орёл? Мы не знаем…»

Я оборвал себя, опасаясь разразиться чрезмерной тирадой.

«Достойно».

Он поднялся. Я, конечно, тоже вскочил на ноги.

Он внимательно смотрел в мое лицо. Вероятно, это длилось считанные мгновения, но мне они после казались очень долгими. Меня пронизывали противоречивые ощущения. Я видел в нем обычного человека, немногим старше меня, меньше, чем десятью годами. Я понимал, что у него есть любимые занятия и слабости, известные его близким, тем, для кого близок и он, кто знает, к примеру, откуда этот крошечный шрамик через бровь, кушает ли он чай с сахаром или со сливками, кому он рассказывает о своей невесте, на наличие коей стали последнее время намекать вездесущие журналисты. Но вместе с тем я ощущал нечто, захватывающее дыхание, словно коснувшиеся его чела священные капли оборотились окутавшим его незримым облаком, прикосновение к которому охватывало трепетом душу.

«О том не упоминается, дабы не возбудить интереса в тех, кто ищет покровительства и выгод. Но повторю: я по мере возможности интересуюсь каждым молодым ученым, выбирающим своим объектом Гражданскую войну. Это важно для нас нынешних, это будет важно для тех, кому мы оставим нашу страну. Этого не должно повториться на русской земле, не должно повториться никогда. Поэтому я даю тебе мое отеческое благословение на твои труды».

Он размашисто перекрестил меня.

«Дела не ждут, ни меня, ни тебя. Ступай с Богом. И я буду доволен твоей скромностью».

Аудиенция длилась не более десяти минут. Но я не удивился бы, вопреки мнению собственных часов, если бы вокруг дворца уже опустился вечер. Но день сиял по-прежнему, даже северо-западный ветер не успел уняться.

Я чуть растерянно промедлил прежде, чем спуститься по ступеням.

«Студент при таком параде… Необычно и нетипично!»

Подскочивший ко мне господин в клетчатом пиджаке и брюках гольф несомненно походил на репортера, из тех, что отираются тут круглосуточно. Эти обыкновенно не из серьезных изданий, так, неофициальные светские хроники, сплетни.

«А уж не высочайшей ли аудиенции вы удостоились, а, молодой человек? Преуспели в научных достижениях?»

Тон его был довольно боек.

«Едва ли у Его Императорского Величества имеется время для особых бесед с рядовыми студентами, – усмехнулся я. – И едва ли вашим читателям любопытен заурядный поход в канцелярию с прошением от факультета».

«Прошение от факультета в высочайшую канцелярию? – продолжал надеяться репортер. – Недовольство университетским начальством? Невозможность найти справедливость в стенах ректората?»

«По поводу разрешения относительно праздничных вымпелов», – буркнул я, и с удовольствием увидел, что непрошенный собеседник наконец-то сник. И вовремя, так как я еще не успел придумать, что же это за такие вымпелы.

Отделавшись от репортера, я направился к Арке Генерального штаба. Ноги несли меня сами, словно на сапогах выросли крылышки античного персонажа.

Невелика заслуга, проявить эту самую скромность, даже и столь быстро. Отшибить газетного надоеду, не похваляться перед другими буршами, избравшими менее интересную Государю тему работы! Вот уж пустяк… Чего мне в самом деле мечталось – незамедлительно за него отдать жизнь. Но, тут мои мысли сделались горделивы, отдать жизнь за Государя, если, к примеру, надеешься, что он об этом узнает, запомнит твое имя, это ведь может всякий! А я бы хотел иначе, совсем иначе! Я бы хотел умереть за Государя так, чтобы он вовсе о том не узнал! Это было бы настоящим восторгом, это достойная мечта…

Но, коль скоро сообразной моим мечтаниям возможности покуда не предоставлялось, мне оставалось одно: поспешить со сборами. И не тратить лишнего времени на дорожные ночлеги, а поскорее достичь места моего назначения. И приступить к работе.

…Итак: одиночные хутора сменились первыми городскими домами, на глазах выстраивающимися за стеклами в стройные, белеющие в темноте ряды.

Мензелинск.

Глава I Несколько слов обо мне самом, сказанных в полусне в одиночестве гостиничного номера

В заказанных мною заранее четырех стенах я оказался лишь под утро. Не сразу нашел нужную улицу, затем приложил немало усилий, дабы побудить блаженно дремавшего за своей стойкой портье к осмысленным действиям. Пострадалец недвусмысленно давал при том понять, что разумные господа приезжают на поезде, а поезд приходит в приличное и отменно всем удобное время. А с вокзала нанимают таксомотор, каковой чинно привез и отъехал, а не то, чтоб честным людям ещё возиться с автомобилями.

Я проявил душевную черствость, что немного ускорило события. Наконец мой «разипп» был разгружен и отогнан в гараж, книга посетителей обогатилась еще одним автографом, а я поднялся на второй этаж в сопровождении недовольного же коридорного.

Ложиться спать уже было между тем ни то, ни сё. Но, сбросив только ботинки, я с наслаждением сделал то, о чем мечтал уж часов десять: привел свои члены в горизонтальное положение. Ох, как же оно хорошо! Пожалуй, последние сутки я уж слишком гнал. Вдобавок ноги мои длинноваты для переднего сиденья, авто-то недорогое, лучшего покуда не заслужил.

Кровать была отменно удобной, остальное разгляжу потом. Покуда же в мышцах ослабевают неприятные ощущения, поведаю чуть более о себе, Иване Венедиктовиче Суходольском, двадцати одного года от роду, православного вероисповедания, дворянине, студенте Исторического факультета Университета Санкт-Петербурга.

Прежде всего, я не урожденный житель столицы, а коренной скобарь. Выбор alma mater был для меня не прост, ведь наш, Псковский, университет имеет наидостойнейшую репутацию. Кстати сказать, останься я во Пскове, не ездил бы на самой дешевой марке «разиппа»: мне бы не пришлось снимать жилья. Всякому хочется в восемнадцать лет жить самостоятельно, даже и в родном городе, но родители мои, как отец вышел в отставку, заделались убежденными зимогорами. Под волшебным Изборском у нас даже не имение, а маленькая двухэтажная дача с садом, но сад превратился в предмет их страсти. В город отец с маменькой выбираются раза два-три за зиму – к доктору в случае необходимости, на какую-нибудь уж очень заманчивую премьеру либо выставку, а так даже друзей заманивают к себе и покупки заказывают по каталогам. Я младший у них, сестры успели выйти замуж, единственный брат Николай служит в Самаре. Городская наша квартира круглый год в моем распоряжении, то есть – могла бы быть, а так почти всё время заморожена.

Признаюсь, что это обстоятельство усиливало соблазн отдать предпочтение родному университету. Тут-то мне и попалось интервью, данное какой-то из столичных газет автором книги, о которой мне стоит упомянуть особо. Эта книга и определила мое решение идти по историческому поприщу. Свет она увидела, когда мне было четырнадцать лет, возраст самый раздумчивый. Что занятно, автору в тот год тоже было года двадцать три, не более. Но юность не всегда ищет совета у мудрых и седовласых, почти ровесник иной раз ближе. Герои же романа (а это был роман о Гражданской войне, причем действие большей частью происходило на нашем Северо-Западном фронте), были немного моложе автора и чуть старше меня, да и то не все. Книга эта втянула меня внутрь, как воронка, или, неромантичными словами Nicolas, в ту пору готовившегося выпуститься из Геологического факультета нашего научного святилища, оказалась «вроде бы и не настолько толстой, чтобы так долбануть по башке». В ответ я попытался «долбануть по башке» самого братца, с возмутительно снисходительной миной вертевшего в ту минуту в руках мое сокровище, но не преуспел. Брата, кстати, назвали в честь Государя, тогда еще Цесаревича (он моложе Его Величества месяца на три) и я в детстве ему на сей счет завидовал. Но я спросонок отвлекся от книги и от литератора.

Речь в том интервью шла не о Гражданской войне, а, как любят газетчики, о том и сём, вразнобой. В том числе и об образовании. Я, конечно, и читал уже с самой хорошей предвзятостью, но одна мысль опять-таки показалась словно бы сказанной только для меня. «Неважно, где расти ребенком – в Москве или в деревне, всё имеет свои преимущества, неважно, где прожить жизнь – на Невском проспекте или на островке среди холодного моря. Но в юности решительно необходимо хоть год прожить в столице. В любой столице, в Санкт-Петербурге, в Париже, в Вене или Риме. Этот период, он помогает правильно раскрыться. Нужды нет, научные школы равно представлены во всех отечественных университетах. Но столицы всё же – средоточие культурной жизни, место, где родятся судьбоносные для целых народов и стран события. Это ощутимо телесно, как климат».

Слова эти сыграли в итоге решающую роль. Поначалу просто по доверию к источнику, но после я ощутил, что в них в самом деле заключался верный совет.

Эх, на мгновение печально примечталось мне, если бы Государь уделил на беседу хоть пятнадцатью минутами больше, я бы спросил – читал ли и он эту книгу? Я спросил бы, ощутил ли он в ней то же самое, что зачаровало меня – эту затягивающую воронку, эту близость к битвам и дорогам тех лет?

Поумерь-ко наглость, Yves², окоротил я собственные мечты. А в помощь прибегни к детской арифметике. У него – многие миллионы подданных. Сколько столетий он должен прожить, чтобы уделить единолично каждому те десять минут, что покуда еще незаслуженно выпали тебе?

Читал ли, не читал – как-нибудь уж сам догадывайся. А ведь боюсь, что не читал. Книга вышла года через полтора после его совершеннолетия. Когда уж тут… Другой бы подумал: коль скоро за романом последовал Святой Николай³ III степени, то конечно же – прочел. Но если подумать, одно не вытекает из другого. Вне сомнения, помощники у Государя таковы, что он смело полагается на их суждения. Моих грядущих трудов он также не прочтет сам, нечего и надеяться. Но это отнюдь не означает, что должного интереса к ним не будет вовсе. Придет время, и с меня спросится.

А ведь я забыл произнести название моей любимой отроческой книги. Для меня-то оное подразумевается само. Но, кстати сказать, как раз к названию у меня есть небольшая придирка. «Хранитель анка». Ей же ей, лучше было бы не «анка», но «анха»! Как это произносили древние египтяне, мы всё едино не знаем, но «анк» в этом падеже созвучен понятию «анка» из магометанской мифологии, не имеющей ровно никакого отношения к делу. Ладно, сочтём за одиозную трещинку на китайской вазе.

Этот изрядно потрепанный экземпляр по привычке сопровождает меня во всех путешествиях, вместе с любимым браунингом. Последнее, признаваясь по совести, сущее мальчишество, ибо представить, что в нём может оказаться надобность – тут нужно воображение побогаче моего. Впрочем, едва ли это большее мальчишество, чем вот эдак сонно повествовать о своей биографии несуществующему читателю. Хорошо, что об этой моей глупой привычке никто не знает и не узнает, ибо читатель, с интересом вникающий в мои монологи, есть персонаж сугубо фантомный. Я не литератор, я историк.

Тут-то, безо всякого уважения к моим планам «только полежать час-другой», старина Морфей меня крепенько обнял. Так я, одетым, и провалился в лишенную снов темноту.