Я заполнила документы так, чтобы все считали, что у меня нет матери. Я это не ради выгоды сделала. У нас сироты не пользуются особыми привилегиями, при поступлении тем более. При поступлении один критерий – одарённость. Я тогда страшно обозлённая была. На то, что мне приходится самой решать все проблемы: и свои, и семейные. Что у меня нет никакой поддержки. И матери у меня как будто нет. Ну вот и пусть не будет! И пусть никто у меня про неё не спрашивает!

И я поставила прочерк в данных о матери.

Беньямин ни слова не сказал о моём подлоге. Закончил говорить и смотрел на меня. А я смотрела на его руки. Они в кулаки сжаты и лежат на столе, как в начале разговора. На правой руке кольцо. Цвета тосканского солнца. Ну, это один из оттенков жёлтого. Но теперь, похоже, оттачивать зрительные навыки мне больше не придётся.

У меня болел живот, и я думала, хоть бы этого всего не было. И ещё почему-то о том, что нужно забрать вещи от Виктора, но это так сложно…

С Виктором мы познакомились в зоопарке. Я там дежурила, а он… Сначала я думала – поглазеть пришёл. Потом уже, когда встречаться начали, я узнала, что Виктор – один из попечителей школы Юджина Фауста. И в зоопарк он не просто так явился, а по службе. Зоопарк, я уже говорила, – наше постоянное место работы.

Виктор сразу обратил на меня внимание. Я была с Джокондой. Это моя гиена. Я хотела бы сказать «ручная», но она не ручная ни разу. Гиен, похоже, вообще приручить нельзя. Вот и моя тоже. Независимая тварь, но меня любит. Это я её так назвала. Ну, Джоконда! Одна из уцелевших картин. Её написал Леонардо да Винчи. Она потрясающая, если вы не знали. Там женщина сидит и улыбается загадочно. Не то чтобы моя зверюга улыбалась так же. У неё просто пасть так устроена. Но я решила, что сойдёт за улыбку. К тому же красиво звучит – Джоконда!

Мало кто хвастается тем, что дружит с гиеной, да? Сама не знаю, как я так к ней привязалась. А она ко мне, хотя скорее умрёт, чем это покажет.

Так вот, про Виктора. Вообще-то я тоже его заметила. Он красивый, редко кто так красив, чтобы прям без изъянов. А у него даже уши – сплошное совершенство. Чего смеётесь? Уши – это самое нелепое у людей, разве нет? У всех, кроме Виктора.

В общем, он постоял у вольера, а потом пошёл меня провожать. В первый день ничего больше. У нас же закрытая школа. Кроме нас и преподавателей, никого внутрь не пускают. Даже родственников. Родственники только по выходным.

Ну и вот.

В следующий раз опять в зоопарке. Опять в моё дежурство, а это раз в неделю. Какое-то время так встречались. По городу гуляли. В бассейне плавали. Музыку слушали вместе.

У нас всё серьёзно было. Виктор меня с мамой познакомил. Она меня сначала приняла в штыки и копья. Я думала, как обычно: меня не любят, потому что я с такими вот глазами. Я к этому привыкла в нашем Заосередье. Нас ведь слегка чокнутыми считают. Любой тыщу раз подумает, стоит ли ему связывать свою жизнь с художником. Потом оказалось, что это не из-за зоркости. Просто у Виктора была раньше другая семья, жена и сын. Виктор ведь намного старше меня, я говорила? И вот этот сын…

(Пауза)

А вообще неважно…

С мамой были сложности, да. Но потом она меня поближе узнала и та-ак полюбила! Добилась даже разрешения забирать меня на выходные. Хоть мы и не родственники.

Я, конечно, не против. Мои родные меня всё равно не навещали. Так что ближе к субботе я собирала свою работу, краски, холсты – и к Виктору!

У него комната светлая, просторная. С балконом. Вот на балконе у него я и работала. Совсем отдыхать не получалось, очень много нужно было успевать. Мы в Юджин-школе вообще трудимся как заведённые!

На балконе места много. И воздуха. И свет подходящий.

А мама его мне чай приносила. Или просто смотрела, как я пишу. Сядет на балконе с вязанием – она вязать любит – и смотрит. Ты мне, говорит, как дочка стала.

До слёз, да?

Запись 5

Мне надо было её забрать. Беату.

Она была уже в пути. И память к ней, по словам медиков, медленно возвращалась.

Добрые доктора из Цаплинской больницы отправили её поездом в Пасто. Там ей предстояла пересадка, и уже оттуда она ехала прямиком сюда, в Сюр-Дали. Ну а в нашу глушь везти её предстояло мне.

Беата вышла из вагона под руку с сопровождающим… сопровождающей, точнее. Такая тётка в форме соцслужбы – строгий крой, цвет «зелёный мох». И с лицом работника соцслужбы. Они там все какие-то стандартные.

Ну да фиг с ней, с тёткой. Она вручила мне какие-то документы и перестала для меня существовать.

Несмотря на травму, Беата показалась мне молодой. И похожей на меня. И это было как-то… оскорбительно. И то и другое.

Мы шли по городу. Я молчала. Беата говорила что-то. Слова тянула медленно, надолго зависала в паузах. Видимо, травмировали её неслабо. Двигалась она тоже медленно, иногда вздрагивала и начинала дёргать плечом. Для большого блистательного мира моя мать не годилась, одним словом.

Она, похоже, и сама это понимала. И чувствовала себя виноватой. Пыталась это скрыть и таким бодреньким голоском иногда принималась трещать. Но надолго её не хватало, она гасла и впадала в другую крайность: робко улыбалась и пыталась до меня дотронуться. Я каждый раз отстранялась.

Так мы шли, и я всё пыталась как-то разумно объяснить свои чувства. Ну да. Непривычно идти рядом с родной матерью, кто бы мог подумать! Я её почти не знаю, но ведь это поправимо. Тем более что она пытается вроде что-то исправить, наладить отношения.

Но другая моя часть, правдивая и злобная, понимала, что всё это фарс, и если бы жизнь не схватила её за горло, ничего бы она сейчас не пыталась, ей и без меня было бы хорошо.

Беньямин снова позвал меня в свой просторный кабинет. В этот раз я отправилась туда одна, без Ирмы. Я знала, что именно директор собирается мне сказать. И думала только о том, как сохранить лицо.

Я постучала, услышала «да», вошла.

Беньямин не сидел за столом, как в прошлый раз, а ходил взад-вперёд. И пил кофе. В ручищах сжимал кружку. Кружка была фантомного пурпурного цвета. Где только взял её, я раньше не видела у него такой кружки. Он отхлёбывал из неё огромными глотками, с хлюпаньем.

Мне он тоже кофе предложил, но я отказалась. И сесть отказалась. Сейчас он вынесет мне приговор, зачем играть в друзей?

Директор начал расспрашивать меня о матери. Обычные вопросы: как она себя чувствует, как добралась, как устроилась, не нужно ли чего.

Беату поселили в школьной гостинице, её тут же осмотрел врач, и она там чувствовала себя хорошо. Я так Беньямину и сказала. Не стала только уточнять, что жить с ней в номере я отказалась, осталась в общей девочковой спальне. Но он и так, похоже, знал.

Он всё прихлёбывал свой кофе. И молчал.

А я стояла и ждала.

А он молчал.

Потом спросил, почему у меня нет друзей. Он умел задавать неожиданные вопросы. При чём здесь друзья?

Вообще это правда. Кроме Яна и Ирмы, я как-то ни с кем не сблизилась. Но Ирма не в счёт, она всех опекает и жалеет.

Но я и не ссорилась ни с кем. Нормальные ровные отношения. Со всеми. Мне большего и не надо. Я не думаю, что это такой уж порок – не интересоваться окружающими. Как по мне, так лезть в чужие дела намного хуже.

(Пауза)

Но так-то да. Я что-то не помню, чтобы я с кем-то знакомилась первой. Это перебор, да? Я совсем дикая?

(Пауза)

А вас как зовут, кстати? Или с дознавателями знакомиться не принято? А, вы же не дознаватели, а учёные, я забыла!

(Пауза)

Алекс и Герберт, значит. Очень приятно. Хотя в моей жизни сейчас приятного мало.

Ладно.

Беньямин заговорил про Яна. Про то, что только в последние дни, занявшись моей историей, расспросил сына подробно, что я за человек. Воображаю, что Ян про меня наворотил. Я и вполовину не такая хорошая, как он считает. Беньямин продолжал говорить. О том, что это грандиозное упущение всего их учительского братства и его лично. Что они уделяли мне мало внимания, убаюканные моей хорошей учёбой и примерным поведением. А мне нужна была помощь. А они ничего не сделали.

Он спросил, очень ли мне дорога школа.

Очень ли дорога мне школа!

Да школа – это единственное, что у меня есть! Я только в школе и почувствовала себя человеком!

Но по всему выходило, что учиться здесь мне больше не придётся. Я нарушила закон. Подделала документы и обманула руководство школы. Воспоминание раскуклилось, и я увидела, как я это делала. Как поставила прочерк в личной карточке. Черта вышла жирной, процарапала бумагу насквозь.

Меня поймали на лжи. Да ещё на какой лжи! Отречься от собственной матери. Такого здесь не прощают.

У каждой школы своя зарубка. Кто-то гонится за рейтингом, кто-то за количеством учеников. Для школы Юджина Фауста ничего нет важнее репутации. Репутация и нравственность. Художник и совесть. Гений и злодейство – две вещи несовместные^[3]. Как-то так.

Всё относительно, конечно. Ирма, например, знала, что я встречаюсь с Виктором. Но на это смотрели сквозь пальцы. А вот враньё, доносительство, воровство, подлог… Это приговор, однозначно.

Меня ждало отчисление. Беньямин сжалился, дал мне возможность завершить первый год обучения. И обещал никому ничего не рассказывать. Дал мне шанс уйти достойно. Тем более что это не только моя вина, это его личное упущение. Начал повторяться, короче.

По пути из его кабинета меня поймал Ян. Караулил, не иначе.

Я вытерла слёзы. Пока слушала Беньямина, крепилась. Радовалась даже, что ничего такого: ни сдавленного горла, ни слезинки. А как только вышла за дверь, не выдержала, разревелась. Но Яну незачем это видеть. Расстроится, побежит к приёмному отцу, будет у него перед носом кулаками махать. Справедливости добиваться.

А по справедливости всё так и выходит. Что я сама виновата.

Мы пошли в огород, смотреть на оранжевые тыквы.

В огород. Ну, я же говорила, что школа сама себя кормит. Огород – это наше натуральное хозяйство. Плюс живая натура. Со всех сторон польза.

Короче, тыквы. Они ещё небольшие, но яркие. Смотрели на нас из-за огромных своих листьев. А мы смотрели на них.

Оранжевый – мой маяк. Тыквенный, мандариновый, саламандровый. Когда я впадаю в уныние, мне нужно много оранжевого цвета. Да и в тренировках с Яном мы начинали с тыкв.

Я закрыла глаза. Щекастые тыквушки остались перед моим внутренним взором. Они постепенно утрачивали объём и цвет, превращались в шары. А через какое-то время я увидела чёрно-белую картинку.

И тут Ян заорал.

Я вздрогнула и открыла глаза. Но краски не вернулись. Всё было монохромным, серым. Это было так страшно, что я перестала дышать. И, наверное, потеряла сознание, потому что очнулась лёжа на земле.

Совсем рядом вились тыквенные плети. Зелёные. Небо было синим, заборчик – бордовым, скамья – цвета неспелой кукурузы. Всё как обычно.

Надо мной склонился Ян. Лицо озабоченное. Я сказала, что пришла в норму, пусть не волнуется.

И он успокоился. Мгновенно, потому что его занимало совсем другое. Он вопил, что видит, видит цвет! Оранжевый видит! Оранжевые тыквы. Они такие тёплые, как… как львиный бок, как нагретый солнцем камень, как кувшин, только что сошедший с гончарного круга! Он сыпал сравнениями, а мне снова захотелось плакать. Но теперь не от боли.

Если бы я могла остаться!

Запись 6

Беата сидела на моей кровати в общей спальне. Когда я вошла, она встала мне навстречу. С таким, знаете, выражением лица… самой доброй мамочки.

Конечно, рисовалась перед девчонками. А пока меня не было, пыталась с ними задружиться. И получалось у неё лучше, чем у меня. Они уже угощали её яблоками. Милена угощала, она любит фрукты. Яблоки валялись на моей кровати поверх покрывала. Пять крупных плодов винно-красного цвета. И ещё одно Беата крутила в руках.

Я собрала яблоки. Они правда были очень крупными, я с трудом их удерживала. Положила на тумбочку Милены, напомнила, что в спальне запрещено хранить еду. Лицо Беаты из радостного стало виноватым. Милена фыркнула, остальные заотворачивались.

Я думала: знают они о том, что меня исключают, или нет? Беньямин, конечно, будет молчать, в этом я не сомневалась. Но школа у нас маленькая, все на виду. Одно неосторожное слово – и за тебя уже додумали твою историю. Беата, небось, добавила подробностей. Так что представляю, что они там насочиняли.

Я расправила покрывало. Ненавижу, когда садятся на мою кровать!

Беата всё вертела в руках своё яблоко. И когда мы вышли на улицу, продолжала вертеть. Съела бы его уже, что ли!

Она хоть понимает, что происходит? У нас с ней впереди долгие тоскливые годы, когда мы будем жить под одной крышей и обедать за одним столом. Неужели сейчас трудно оставить меня в покое, дать попрощаться с тем, что мне действительно дорого?

Нет, ну серьёзно! Я всю свою жизнь прожила без неё. Да мне дурно становилось всякий раз, когда я представляла себе, как мы вернёмся домой!

(Пауза)

Я шла впереди, чтобы не видеть Беату. Но не слышать её у меня не получалось. Она лепетала что-то о том, как ей жаль, что придётся расстаться с таким чудесным местом, где все так добры к её дочери. Ни тени сомнения, главное, в том, что придётся уехать. Ни малейшего желания оставить в этом чудесном месте свою дочерь!

Я с тоской думала о том, что, даже если бы не мой проступок, всё равно пришлось бы расстаться со школой. Потому что кому о ней заботиться теперь, с её судорогами, амнезией и прочим богатством? Не повесить же ещё одну обузу на тётку! Та сама еле дышит.

Была бы я гением, тогда да. Тогда, может быть, я чувствовала бы себя по-другому и семье пришлось бы потерпеть. Ради меня, ради моего искусства, без которого мир многое потеряет. Но я не гений. Мне просто повезло, и я вижу мир цветным.

Я отвела Беату в номер и позвала врача. Особой надобности в этом не было, но я хотела от неё избавиться. Надо было кое-что сделать.

Пошла попрощаться с Джокондой. Успела на кормёжку. Но девочка моя нервничала, к еде почти не притронулась. Она у меня чуткая. Поняла, что не так что-то. Жаль было её оставлять. Вряд ли она найдёт такую, как я. Гиен ведь почти никто не любит. Хоть с собой забирай. И ведь тоже не вариант. В нашем краю не поймут. Ещё отравят.

Вечером приходил Виктор. Но я Ирме сказала, чтоб меня не звали. Я не хотела его видеть. И вещи пусть у него остаются. Зачем, если всё равно…

(Пауза)

Я не могу об этом…

С Виктором всё, короче.

У меня оставался один день. Последний. Но я всё равно делала вид, что ничего не изменилось. Закрыла модули, работы оформила в архив, привела в порядок документы. Беата продолжала ходить за мной хвостом. И в океанариум со мной она тоже увязалась.

Вы видели наш океанариум? Да ладно! Мне кажется, весь город там побывал! Не каждая зона, понятно, для экскурсий.

Но я-то отправилась не на экскурсию. Беату бы туда не пустили одну. Со мной бы тоже вряд ли пустили, но в тот день у входа дежурила Ирма, а она с того самого дня смотрела на меня сочувствующими коровьими глазами и ни в чём не могла отказать.

(Пауза)

Кстати.

Никто не замечал, что цвет радужки меняется в зависимости от настроения? На один малюсенький оттенок. У Ирмы глаза карие, если точнее, цвета шоколада. А когда она смотрит с сочувствием, они у неё светлеют, и оттенок становится такой… ближе к ореху.

Ладно, опять отвлекаюсь. Короче говоря, Ирма посмотрела на нас и пропустила безропотно. Она привыкла уже, что Беата всюду за мной таскается.

Беата каждый раз ахала, когда над нами проплывало что-то большое: кит или дельфин. Мне тошно было слушать эти её восторженные возгласы. Я как будто ревновала её к моей жизни. К этой моей жизни, которой она же и положила конец. А она так старательно к ней притиралась, хотя и не знала, как себя ведут в этой жизни, как обращаться с тем зародышем счастья, который ещё трепыхался во мне, и защупывала, затискивала его, не замечая, что тискает уже до смерти, как неразумный ребёнок ломает рёбра новорождённому щеночку.