– Мне надо идти, – сказал я и резко вскочил, как будто меня толкнули в спину. Увидел себя в зеркале-обрубке – в таком, какие бывают только в общежитиях и захолустных больницах, их словно наспех вырезают из остатков нормальных зеркал. Похоже на большой осколок, обточенный по краям. Лицо в нем – какое-то круглоглазое, хотя обычно у меня не такое.

– Куда? Вечер только начался, еще вся ночь впереди. – Она оторвалась от своего смартфона и улыбнулась мне.

– Я кое-что вспомнил, – сказал и тут же действительно кое-что вспомнил. Загадки. Отец записывал их в специальную тетрадь. Вместе с отгадками.

* * *

Открыл дверь своим ключом и тут же услышал:

– Илюша, почему так поздно? Занимался к завтрашнему?

Черт. Завтра же технический зачет по фортепиано.

– Да.

Сдам как-нибудь.

Я разулся, кинул на пол сумку с нотами Баха и двинулся в комнату за стулом. Оставшиеся папины вещи хранились наверху, на антресолях.

Я принес стул, забрался на него. Стал копаться в стопках бумаг – здесь были наши с Викой школьные рабочие тетради, какие-то рисунки, черновики, ученические дневники. Папина тетрадь, насколько я помню, была черной. Я вытащил одну, показавшуюся мне черной, она оказалась темно-синей. Открыл.

«Я словно музыкальный инструмент. Все от меня чего-то хотят. На мне играют: мама, папа, сестра. А когда не нужен – ставят в шкаф. В шкафу могу делать что хочу. Но что в шкафу поделаешь?

Я люблю рояль. У него много клавиш. Но я не за это люблю рояль. Он как большой черный жук с одним крылом. Если надо – улетит. Но не улетает.

И еще – на нем тоже все играют. Кто приходит в класс репетировать – тот и играет. Как на мне. И его звуки ему не принадлежат, они общие. Слышны даже техничкам, что моют коридоры.

Вот и я такой. Обыкновенный музыкальный инструмент».

Несколько лет назад – не помню, сколько мне было тогда, десять, двенадцать? – я хотел стать писателем. Усиленно строчил рассказы. Представлял, как по почте мне приходит моя книга в твердом переплете. Или лучше в суперобложке. Как я захожу в книжный магазин – а там мои книги на самом видном месте. И удивленная покупательница смотрит сначала на книгу (на спинку обложки, где портрет автора), затем на меня, на книгу, на меня, а потом такая:

– Это вы написали?

А я ей:

– Ну что вы, что вы, просто похож.

– Что-то ищешь? – спрашивает мама. Я чуть не падаю со стула от неожиданности, грубо выдернутый из воспоминаний о моем писательском прошлом.

– Свой… э-э-э… дневник ищу.

– Дневник? Личный?

– Да.

– Ты вел дневник?

– Да, – вру я.

– Интересно было бы почитать, – улыбается мама.

– Вот еще, – говорю и вдруг вижу черный корешок. Сразу понимаю: та самая тетрадь. Сердце, как взбесившаяся лошадь, резко срывается и припускает. Смотрю на маму сверху вниз: когда она уйдет? Если при ней вытащу, она все поймет. Подумает еще что-нибудь слезливое: сын соскучился по отцу.

– Мам.

– Ладно, закончишь поиски, ужинать приходи, – машет на меня рукой и удаляется на кухню.

Торопливо достаю тетрадь и с ней скрываюсь в своей комнате.

Между страниц – разноцветные, выровненные временем и весом других тетрадей, что лежали сверху на папиной, – фантики. С загадками. Он сохранял те, что попадались ему. В самой тетради – ровным, округлым, достаточно крупным почерком записаны и пронумерованы все сочиненные им загадки с отгадками в скобках. И с датами, когда придуманы.

Про Тота в тетради не написано.

Я просмотрел еще раз – нет загадки про Тота.

И вдруг вспышкой:

– Смотри: будешь вон за тем парнем. Понял? Вон тот. Тот. Видишь? ТОТ.

Откуда это? Я стиснул ладонями виски, чтобы лучше думалось. Откуда это пришло мне в голову?

– Вон тот. Тот. Видишь?

…Тот парень начал медленно оборачиваться. Затылок. Четверть оборота. Пол-оборота.

– Илюша, пойдем ужинать, – заглянула мама в мою комнату.

* * *

На следующий день я завалил технический зачет по фортепиано. Совсем не готовился, думал, справлюсь на чистом вдохновении, но споткнулся на арпеджио, цепочку аккордов сыграл чересчур медленно – боялся ошибиться.

– Что ж, Илья, пересдашь через неделю, – сказала Ирина Павловна, мой преподаватель по фортепиано. Ей все равно, пересдам ли я вообще. Я знал, потому что недавно случайно услышал, как она говорила обо мне другому преподавателю:

– Пианистом все равно не будет. Рука небольшая, пальцы не беглые. Даже концертмейстером, думаю, не станет – сам не захочет. Есть амбиции, но таланта мало. Музыкальные школы любят таких: пойдет преподавать.

Ей было все равно, кем я стану. Несколько раз она даже пыталась уговорить меня перевестись на другую специальность, связанную с музыкальным образованием. Но я не пошел.

– Подготовься как следует к следующей неделе, – равнодушно сказала Ирина Павловна в конце урока.

– Хорошо, – кивнул я и вышел из кабинета. На душе было муторно. Я нет-нет да и вспомню, что пианист из меня не выйдет. Никогда не выйдет.

Машинально – ноги сами шли – поднялся на этаж, постучал в кабинет номер тридцать шесть, заглянул.

– О, какой человек пришел! – сказал Юрий Васильевич.

Он всегда мне так говорит, когда я прихожу один, в индивидуальном порядке. Не знаю, может, он так говорит и другим. Но мне сразу становится легче от того, как он поднимается со своего места, прошаркивает к ученическим партам, берет один стул – для меня – и подставляет к пианино рядом со своим.

Я ставлю на подставку для нот первый том «Хорошо темперированного клавира» Баха, как будто так и надо, как будто у меня урок полифонии по расписанию, а не перемена между парами.

– Посмотрим. – Юрий Васильевич раскрывает ноты, они чуть не падают с полочки. Я поддерживаю их за уголок, чтобы не сползали больше. – Какую фугу разберем?

От учителя исходит такой запах, который вызывает во мне образ заржавевшего кофе. Не знаю почему. Что-то горькое и кисловатое.

– До-диез минор, – говорю я.

Его голова трясется, пока он листает.

Ведь ни слова мне не говорит о том, что фуга до-диез минор – самая сложная! Не говорит мне, что я чего-то могу не понять, не говорит, что мне слишком рано разбираться с ней. А уже нашел нужную страницу и на видавшем виды пианино наигрывает тему фуги до-диез минор. Мне уютно – с этим старым пианино и с этим старым человеком, влюбленным в полифонию.

Я слежу за его узловатыми пальцами на белых, заигранных, как будто обгрызенных по краям, клавишах и вспоминаю: тема – это лицо произведения. Я сочиню лучшую фугу на курсе. Подготовлюсь, поиграю фуги других композиторов, послушаю, что расскажет Юрий Васильевич, – и сочиню свою. С моей темой.

* * *

В кармане у меня тот самый фантик. Иду мимо стендов с информацией о концертах к выходу из консерватории. У двери меня догоняет Гена. Сегодня мы с ним еще не виделись – не было совместных пар.

– Я почитал про Тота, – выпаливает Гена.

– Да не надо было.

– Кроме всего прочего, чем он занимался – библиотеками, чиновниками, учеными, – он был еще богом слова. Занимал почетное место писца, секретаря и визиря бога Ра.

– Ну и что?

Гена оторопело посмотрел на меня.

– Я не знаю. Думал, может, это поможет разгадать загадку.

– Не поможет. Загадка к богу Тоту не имеет отношения.

– А о ком там тогда сказано?

Я пожал плечами. Мне нужно торопиться, а Гена вцепился в рукав и рассказывает о боге Тоте.

– Мне идти надо.

– Можно с тобой?

– Нет, это…

– Свидание с Дашей?

– Да, – с готовностью вру я.

– Ладно, пока, – разочарованно говорит Гена. – Я тогда еще останусь в консе, позанимаюсь.

Мне жаль, что я обманул единственного друга, но что поделаешь. Выхожу на улицу. Ветер и слякоть. Серый воздух, скоро совсем стемнеет. Иду в сторону трамвайной остановки, потом резко сворачиваю на автобусную – на маршрутке быстрее. Надо успеть, пока не закончился рабочий день.

* * *

При входе на кондитерскую фабрику почему-то пахнет, как в садике, в моем детстве. В кармане у меня тот самый фантик с загадкой.

Папа приводил меня в детский садик. В тамбуре всегда пахло одинаково – смесь геркулесовой каши и вишневого киселя. Я проходил один пролет, оборачивался. Не выдерживал и бежал обратно, к папе. Целовал его в щеку. Он смеялся. А потом говорил серьезным голосом: «Ты же мужчина, Костя». И мне приходилось идти по лестнице, не оглядываясь. Чтобы не вернуться еще раз.

В садик папа давал мне конфеты. Я их съедал, а фантики старался сохранить, но уже ко времени обеда у меня ни в карманах, ни в руках не было ни одного. Я плакал.

И этот запах – геркулесовая каша и вишневый кисель – вре́зался в память навсегда. Запах расставания с папой, потерянных фантиков, слез.

Так же пахло на фабрике, когда я вошел.

Постучал в окошко пропускного пункта. Я видел только седую лысеющую макушку охранника и краешек маленького телевизора, который он смотрел. Охранник обернулся ко мне.

– Можно мне к Константину Алексеевичу? – спросил я с самым наивным видом.

– Зачем?

– Он мой дядя.

– Как зовут?

Я на мгновение тушуюсь – как меня зовут?

– Илья. Илья Королев.

Охранник поднимает черную трубку и набирает три цифры.

Через пять минут выходит дядя Костя, как мы с Викой зовем его с детства. Папин друг. Никакой он мне не дядя, конечно.

– Привет, племянничек, – усмехнулся дядя Костя. – А ты вырос, возмужал. Я тебя помню еще вот таким. – Он показал ребром ладони чуть выше пупка, а я подумал, что взрослые, наверное, всегда так говорят, когда долго не видели детей своих друзей. Из вежливости.

Он похлопал меня по плечам в знак приветствия, а я потупился:

– Здравствуйте, дядя Костя. Извините, пришлось немножко обмануть, чтобы вызвать вас сюда.

– Пришлось? Говори, что там у тебя. Я к твоим услугам – любой вопрос, – сказал он с готовностью человека, разговаривающего с сыном своего пропавшего без вести друга.

– Вот. – Я достал из кармана фантик. – Глупый повод, конечно.

Дядя Костя взял фантик, внимательно прочитал загадку.

– Твой папа такие шутки любил.

– Да. Но это же не папа… Я хотел спросить, может, кто-то еще у вас на фабрике увлекается загадками?

– Нет.

– Точно?

– Я бы знал. Если ты помнишь, я работаю в фасовочном цехе.

– Сначала я подумал, может, из старой партии, еще отцовской, но на фантике указан нынешний год.

– Да, обертка свежая. – Дядя Костя разглядывал фантик, читал мелкий шрифт. Раскрыл внутреннюю сторону. – «На скале нас было двое. Со скалы упали оба. Тот разбился, а я остался». Странная загадка. В ней чего-то не хватает. Четвертой строки вроде: «Кто разбился со скалы?» Хотя так не говорят – «разбился со скалы». «Кто остался на скале?» С другой стороны, бывают, наверное, и такие загадки. Твой папа сочинял другие. Помнишь? «Тридцать два солдата белых защищают великана. Только сладкая конфета сломит болью истуканов».

– Вроде не очень складно.

– А ответ помнишь?

– Нет.

– Зубы. Это они – белые солдаты. Защищают великана – то есть язык. И зубы можно испортить конфетами.

Взгляд у меня, похоже, стал мутный, потому что дядя Костя встрепенулся.

– Что-то не так? Извини, если напомнил об отце…

– Все хорошо. Просто хотел узнать, балуется ли кто-нибудь еще такими вещами. Все. Узнал. Спасибо. – Я непрерывно кивал, не мог остановиться.

Дядя Костя сочувственно на меня посмотрел, а я отвел взгляд.

– На нашей кондитерской фабрике есть отдел печати конфетных оберток, – сказал он, когда я уже хотел попрощаться и уйти. – Другие фабрики часто заказывают в типографии. Так что любой мог напечатать обертку и завернуть конфету в нее.

– Да? – удивился я. Такая мысль не приходила мне в голову. Кто-то напечатал обертку с загадкой и подсунул мне. Кто-то…

Мне же Гена дал конфету! Но он не мог знать об отце и его загадках. Да и если бы и знал, не стал бы так поступать со мной.

– Некоторые компании делают у нас большие заказы. Выбирают сорт конфет, а обертку мы печатаем специально для них – с логотипом компании-заказчика – для подарков клиентам и сотрудникам на праздники. Деловая этика стала слаще! Хороший слоган. – Дядя Костя улыбнулся. Я попытался улыбнуться в ответ.

– Спасибо вам. – Кивнул на всякий случай. – До свидания.

Вышел на улицу.

Кто-то разыгрывает меня. Но кто и зачем? Кому это надо? Боже, да кому я нужен-то, чтобы так заморачиваться?

Я сделал два шага от дверей кондитерской фабрики, и вдруг меня догнал этот запах – смесь геркулесовой каши с вишневым киселем, – стукнула дверь, и на плечо мне упала рука. Я резко обернулся.

– Послушай, Илья, если тебе нужна… – заговорил рядом с моим ухом дядя Костя. Я не слышал, что он говорит.

Опять этот запах, напоминающий мне детский садик. Внутри заныла тупая боль, как будто в грудь ударил баскетбольный мяч. «Ты же мужчина, Костя».

Костя.

– Если еще какая-нибудь загадка, приходи…

Я точно помню. Лестница наверх, куда мне следовало идти – в свою детсадовскую группу. Я иду. Делаю пару шагов, с трудом преодолевая высокие ступени. Оборачиваюсь. Папа еще в дверях. Меня начинает куксить – чувствую, лицо искажается, как если бы я съел дольку лимона. Бегу к папе. Обнимаю, целую в щеку. Папа смеется. А потом серьезнеет.

– Ты же мужчина, Костя.

КОСТЯ.

– Слышишь? Илья? – Дядя Костя трясет меня за плечи.

Боже. Папа называл меня в детстве Костей. Или не меня? Я не Костя. Боже.

– Илья? – Глаза у дяди Кости встревоженные.

Я мотаю головой, смотрю на него:

– Спасибо. Да, если еще что-нибудь, то обязательно…

И ухожу. Не могу больше ничего ему сказать. Иду, как во сне. Бреду, переставляю ноги, ничего не вижу, только свои ноги – идущие… бегущие…

* * *

Проскочив три пролета, не сразу попадаю ключом в замочную скважину. А когда захожу – в прихожей темно. Не хочется включать свет. Сажусь на тумбу для обуви. Как-то разом меня покинули силы.

– Чего притаился? – слышу голос сестры. А вот и ее темный контур, сбоку очерченный желтой полоской кухонного света.

– Не притаился.

– Свет включи.

– Сама включи, если надо.

Я неохотно поднялся и прошагал в комнату мимо нее. Закрыл дверь, но Вику это не остановило.

– Тебе звонила девчонка, – сказала она, распахнув мою дверь настежь.

– Ну и что?

– Просила перезвонить, оставила номер.

Странно, подумал я. Не Даша, значит?

– Ладно.

– Перезвони.

– Ладно.

– И поешь. Мама просила тебе разогреть, но я не собираюсь. Не маленький – сам справишься.

– Ладно.

Вика все не уходила, и я принялся стягивать с себя джинсы. Подействовало – она быстро убралась и даже прикрыла дверь.

Значит, мамы нет дома. Да даже если бы и была. Как спросить? «Мама, почему папа раньше называл меня Костей?» А если он не называл? Если это все мое воображение? Подумает, что я спятил.

Сел на кровать и обхватил голову руками. Еще эта загадка. И фуга. И пересдача техзачета. И звонила какая-то девчонка, не Даша. Зачем? Кому я нужен? Не хочу, не хочу, не хочу.

Папа бы сказал, что я раскисший слабак, увидев меня сгорбившимся, в одних трусах. Перед глазами у меня были собственные хилые коленки. Ладонями сжал виски и чувствовал пульс. Тук-тук, тук-тук. Живой.

Папа…

Я достал фантик из кармана брошенных на пол джинсов, развернул.

– Это ты написал, папа? – спросил шепотом, чтобы, не дай бог, Вика не услышала. – Кто такой Тот? И почему он разбился? И где сама загадка?