Но моё чувство, насколько я мог его понять, казалось, было особенно связано с ивовыми кустами, с этими акрами и акрами ив, теснящимися, так густо растущими там, роящимися всюду, куда мог дотянуться взгляд, давящими на реку, словно пытаясь её задушить, стоящими густым рядом миля за милей под небом, наблюдающими, ожидающими, прислушивающимися. И, совершенно независимо от стихий, ивы тонко соединились с моим недомоганием, каким-то коварным образом атакуя ум своей огромной численностью и умудряясь так или иначе представлять воображению новую и могущественную силу, силу, к тому же не совсем нам дружелюбную.

Великие откровения природы, конечно, всегда производят то или иное впечатление, и мне подобные настроения были не чужды. Горы внушают благоговение, океаны ужасают, а тайна великих лесов обладает особым, неповторимым очарованием. Но всё это, в той или иной степени, тесно связано с человеческой жизнью и человеческим опытом. Они вызывают понятные, пусть и тревожные, эмоции. В целом, они имеют тенденцию возвышать.

Однако с этим множеством ив, как мне казалось, всё было совсем иначе. От них исходила какая-то сущность, осаждавшая сердце. Пробудилось благоговение, правда, но благоговение, где-то тронутое смутным ужасом. Их сомкнутые ряды, становившиеся всё темнее вокруг меня по мере того, как сгущались тени, яростно, но мягко колыхаясь на ветру, пробудили во мне странное и неприятное ощущение, что мы вторглись сюда, на границы чужого мира, мира, где мы были незваными гостями, мира, где нас не ждали и не приглашали остаться – где мы, возможно, подвергали себя серьёзному риску!

Чувство, однако, хотя и не поддавалось анализу, не тревожило меня, не переходя в угрозу. И всё же оно так и не покинуло меня полностью, даже во время сугубо практических дел: установки палатки на ураганном ветру и разведения огня для тушеного котла. Оно оставалось, ровно настолько, чтобы беспокоить и сбивать с толку, лишая прелестнейший кемпинг изрядной доли его очарования. Моему спутнику, однако, я ничего не сказал, ибо считал его человеком, лишённым воображения. Во-первых, я никогда не смог бы объяснить ему, что имею в виду, а во-вторых, он бы глупо надо мной посмеялся, если бы я это сделал.

В центре острова было небольшое углубление, где мы и разбили палатку. Окружающие ивы немного защищали от ветра.

«Плохой лагерь, – заметил невозмутимый швед, когда палатка наконец встала на ноги. – Камней нет, а дров очень мало. Я за то, чтобы завтра рано утром выдвинуться, а? Этот песок ничего не выдержит».

Но опыт падения палатки в полночь научил нас многим хитростям, и мы максимально обезопасили уютный цыганский домик, а затем принялись собирать запас дров, чтобы хватило до сна. Ивы не роняют веток, и плавник был нашим единственным источником пропитания. Мы довольно тщательно обыскали берега. Повсюду берега обрушивались, когда поднявшийся поток с грохотом и плеском уносил с собой большие куски воды.

«Остров стал гораздо меньше, чем когда мы высадились», – сказал точный швед. «Такими темпами он долго не продержится. Лучше подтащить каноэ к палатке и быть готовыми к отплытию в любой момент. Я буду спать в одежде».

Он стоял немного поодаль, поднимаясь по берегу, и я слышал его довольно веселый смех, когда он говорил.

«Клянусь Юпитером!» – услышал я его крик мгновение спустя и обернулся, чтобы посмотреть, что вызвало его крик. Но в тот момент он скрылся за ивами, и я не смог его найти.

«Что это вообще такое?» – снова услышал я его крик, и на этот раз его голос стал серьезным.

Я быстро подбежал и присоединился к нему на берегу. Он смотрел на реку, указывая на что-то в воде.

«Боже мой, это же мужское тело!» – воскликнул он возбуждённо. «Смотрите!»

Что-то чёрное, переворачиваясь в пенящихся волнах, быстро пронеслось мимо. Оно то исчезало, то снова всплывало на поверхность. Оно было примерно в шести метрах от берега, и как раз напротив того места, где мы стояли, оно резко развернулось и посмотрело прямо на нас. Мы увидели, как в его глазах отразился закат, и они засияли странным жёлтым светом, когда тело перевернулось. Затем оно резко нырнуло и в мгновение ока скрылось из виду.

«Выдра, черт возьми!» – воскликнули мы в один голос, смеясь.

Это была выдра, живая и вышедшая на охоту, но она выглядела точь-в-точь как тело утопленника, беспомощно вертевшегося в течении. Далеко внизу она снова всплыла на поверхность, и мы увидели её чёрную шкуру, мокрую и блестящую на солнце.

И вот, как раз когда мы повернули обратно, с охапкой плавника в руках, случилось ещё одно событие, вернувшее нас на берег реки. На этот раз это был действительно человек, да ещё и человек в лодке. Конечно, маленькая лодка на Дунае – явление необычное в любое время года, но здесь, в этом пустынном краю, да ещё и во время разлива, это было настолько неожиданно, что стало настоящим событием. Мы стояли и смотрели.

Не знаю, было ли это следствием косых солнечных лучей или преломления света в чудесно освещённой воде, но, какова бы ни была причина, мне было трудно как следует сфокусировать взгляд на летящем призраке. Однако, казалось, это был человек, стоящий прямо в какой-то плоскодонной лодке, управляемый длинным веслом и несущийся к противоположному берегу с огромной скоростью. Он, по-видимому, смотрел в нашу сторону, но расстояние было слишком велико, а свет слишком неопределённым, чтобы мы могли ясно разобрать, что он делает. Мне показалось, что он жестикулирует и делает нам знаки. Его голос доносился до нас через воду, он яростно что-то кричал, но ветер заглушал его, так что не было слышно ни слова. Было что-то странное во всём этом явлении – человек, лодка, знаки, голос – что произвело на меня впечатление, совершенно несоразмерное его причине.

«Он крестится!» – закричал я. «Смотрите, он крестится!»

«Полагаю, ты прав», – сказал швед, прикрывая глаза рукой и глядя, как мужчина скрылся из виду. Казалось, он исчез в мгновение ока, растворившись в море ив, где солнце освещало их в излучине реки и превращало в величественную багряную стену красоты. Туман тоже начал рассеиваться, отчего воздух стал мутным.

«Но что же он делает в сумерках на этой разлившейся реке?» – спросил я, словно обращаясь к самому себе. «Куда он идёт в такое время и что он имел в виду своими знаками и криками? Думаешь, он хотел нас о чём-то предупредить?»

«Он увидел наш дым и, наверное, принял нас за духов», – рассмеялся мой спутник. «Эти венгры верят во всякую чушь; помните, как продавщица в Пресбурге предупреждала нас, что никто никогда сюда не высаживался, потому что это место принадлежит каким-то существам за пределами человеческого мира! Полагаю, они верят в фей и стихий, а возможно, и в демонов. Тот крестьянин в лодке впервые в жизни увидел людей на островах», – добавил он после небольшой паузы, – «и это его напугало, вот и всё».

Тон шведа был неубедительным, и в его манере не хватало чего-то, что обычно присутствовало. Я сразу заметил перемену, пока он говорил, хотя и не смог точно её определить.

«Если бы у них хватило воображения, – я громко рассмеялся, – помню, как старался издать как можно больше шума , – они вполне могли бы населить такое место древними богами античности. Римляне, должно быть, населяли этот край своими святилищами, священными рощами и божествами стихий».

Тема разговора прекратилась, и мы вернулись к нашему котелку, потому что мой друг обычно не был склонен к фантазиям. Более того, я помню, как именно тогда я отчётливо обрадовался, что у него нет фантазии; его флегматичная, практичная натура вдруг показалась мне приятной и утешительной. Это был восхитительный темперамент, я чувствовал; он мог управлять речными порогами, как краснокожий индеец, преодолевать опасные мосты и водовороты лучше любого белого человека, которого я когда-либо видел в каноэ. Он был молодцом для авантюрного путешествия, настоящей опорой, когда случались непредвиденные обстоятельства. Я смотрел на его волевое лицо и светлые вьющиеся волосы, пока он шатался под своей кучей плавника (вдвое больше моего!), и испытывал чувство облегчения. Да, именно тогда я отчётливо обрадовался, что швед был тем, кем он был, и что его замечания никогда не говорили больше, чем говорили.

«Но река всё ещё поднимается», – добавил он, словно погружаясь в собственные мысли, и с хрипом сбросил груз. «Если так и дальше пойдёт, через два дня этот остров окажется под водой».

«Хотелось бы, чтобы ветер стих», – сказал я. «Мне плевать на реку».

Наводнение, конечно, нам не было страшно: мы могли сойти в море за десять минут, и чем больше воды, тем нам было приятнее. Оно означало усиление течения и смыв коварных галечных русел, которые так часто грозили прорвать дно нашего каноэ.

Вопреки нашим ожиданиям, ветер не стихал вместе с солнцем. Казалось, он усиливался с наступлением темноты, завывая над головой и сотрясая ивы вокруг нас, словно соломинки. Иногда его сопровождали странные звуки, похожие на грохот тяжёлых орудий, и он обрушивался на воду и остров мощными плоскими ударами огромной силы. Это навело меня на мысль о звуках, которые, должно быть, издаёт планета, если бы мы могли её слышать, проносясь сквозь пространство.

Но небо оставалось совершенно чистым от облаков, и вскоре после ужина полная луна взошла на востоке и озарила реку и равнину, заросшую крикливыми ивами, светом, подобным дневному.

Мы лежали на песчаном участке у костра, курили, прислушивались к ночным звукам вокруг и весело обсуждали пройденное путешествие и наши планы на будущее. Карта была развёрнута у входа в палатку, но сильный ветер мешал её изучать, и вскоре мы опустили занавеску и потушили фонарь. Света от костра было достаточно, чтобы дымить и видеть лица друг друга, а искры летали над головой, словно фейерверк. В нескольких метрах дальше журчала и шипела река, и время от времени сильный всплеск возвещал об отступлении берега.

Я заметил, что наша беседа касалась отдалённых пейзажей и событий наших первых стоянок в Шварцвальде или других тем, совершенно далёких от текущей обстановки, поскольку никто из нас не говорил о настоящем моменте больше, чем было необходимо, – словно мы молчаливо согласились избегать обсуждения лагеря и его событий. Ни выдра, ни лодочник, например, не удостоились чести быть упомянутыми хотя обычно они стали бы темой обсуждения большую часть вечера. Конечно, в таком месте это были отдельные события.