Цитаты из книг автора «Екатерина Мурашова»

понадобилось так носиться с инвалидами? Больше нечем заняться, все остальные проблемы уже решены? Вспомни, сколько совершенно здорового, постоянно сменяющегося народу клубится вокруг вашего клуба. Не больше ли их там, чем вас, инвалидов? — Почти поровну, — честно прикинул Илья. — И зачем им это надо? Если допустить, что вы ходите в клуб общаться, потому что вам больше некуда ходить, то они-то (после своей работы, учебы) зачем? — Чтобы помогать другим, больным и слабым? Благотворительность? — Да брось ты! Неужели ты, с твоей склонностью постоянно жевать умственную эпилептоидную жвачку, еще не догадался? Думай! — Они решают там какие-то свои проблемы. Вот мы, здоровые. Вот они… — Теплее, но все равно не то. Думай еще. Зачем современному цивилизованному обществу, где уже нет борьбы за пищу, кров, одежду, нужны инвалиды? Раньше, когда всем всего не хватало, был человеческий подвиг — поделить напополам с ближним (или дальним) последний кусок хлеба, отдать вовсе не лишнюю рубашку… А теперь? Когда всего много и многим людям, в общем-то, не очень понятно, что, собственно, и зачем они делают в своем офисе — у детей в детских домах просто завались сколько игрушек. А нищие — это не несчастные бедняки, а бизнес-корпорация, и это всем известно… — Общественное служение, — неожиданно светло улыбнувшись, сказал Илья. — Ага! — ухмыльнулась я в ответ. — Оно самое.

Не видишь, что впереди? — Почему? Вижу, — усмехнулся Илья. — Нормальная инвалидная жизнь. Можно даже в кафе ходить и в театры… Мама вот предлагала в Болгарию на курорт съез­дить… — Ерунда. Тебе, как всем нормальным взрослым людям, хочется не только развлекаться, но и служить… — Служить? — он удивился, покатал на языке непривычное для современного языка слово. — Да, — кивнула я. — Общественное служение. Многие сейчас делают вид, что этого нет. Но оно есть, оно в нас эволюцией вмонтировано. Без этого мы — депрессанты несчастные, мухи, увязшие в меду. Повисло молчание. Оно меня не тяготило, Илья думал. — Пожалуй, да, — наконец сказал он. — Надоело быть тем, кого из милости кормят и развлекают. По-хорошему, всем инвалидам вроде меня давно надо бы удавиться. Но мы все живем, и наоборот даже: все к нам приспосабливаются. Тут какой-то сбой вашей эволюции полу­чается… Ура! Он сам дал мне нитку. Я торжествующе улыбнулась: — У эволюции сбоев не бывает! — Как это? А зачем же тогда… — Думай. У тебя плохо ходят ноги, есть нарушения коммуникации, но совершенно сохранный интеллект и аналитический аппарат. К тому же ты увлекаешься историей. Зачем вдруг современному обществу

С тревогой ожидала, что коляска не пройдет в мою узкую дверь, что он будет молчать, глядя в пол, что я от неуверенности в себе сразу сморожу какую-нибудь глупость, и все разрушится, не начавшись… Илья зашел в кабинет сам, слегка придерживаясь руками за стены, поздоровался, сел, вполне доброжелательно оглядел игрушки. — Илья, сколько тебе лет? — я действительно не удосужилась выяснить это у коллеги. — Двадцать два. — Много. А почему в клуб не ходишь? Надоело? — Нет. Там замечательно. Я всем благодарен. Про­сто — достаточно. Это было сказано так, что у меня по спине пробежали мурашки. Достаточно — всего. Попыток. Неудач. Боли. Изоляции. Страха. Отчаяния. Самой жизни. Достаточно…

проходить… — Мы в гимназии вроде что-то другое проходим, — сказала Алина. — Ну да, у вас другие песни, — усмехнулась я. — А мы только это и проходили: «Средь мира дольного, для сердца вольного есть два пути. Взвесь силу гордую, взвесь волю твердую — каким идти? Она просторная, дорога торная, страстей раба, по ней громадная, к соблазну жадная идет толпа…» Еще «Манифест коммунистической партии»… Погрузившись в воспоминания, я на несколько мгновений отвела взгляд от своей парочки. Вернувшись к реальности, увидела, что Игорь порхает пальцами над айпадом. И вдруг… он начал глуховатым выразительным голосом читать вслух с экрана: «Призрак бродит по Европе — призрак коммунизма. Все силы старой Европы объединились для священной травли…» Алина слушала, вытянув шею. Они поднялись синхронно, будто по какому-то не слыш­ному для меня сигналу: — Спасибо, мы пойдем. — Да погодите вы, ребята… Что вы?.. — Спасибо. И то стихотворение, Игорь… я запомнила, найдем… Они ушли. Я смотрела им вслед в полном ошеломлении. Что это было?!

Один человек не может быть целью другого. Должно быть что-то еще, — резюмировал вернувшийся Игорь. И я сдалась. Они действительно пришли с этим вопросом. — Это от биологии, — сказала я. — Одна из многих ловушек. Материалом для эволюции всегда была не отдельная особь, но популяция, вид. Поэтому тот, кто умеет думать и чувствовать, чувствует ну просто на клеточном уровне, что есть у мира для него какая-то задача, большая, чем его личные интересы. Это правильно, и во всех эпосах и книгах, во всех религиях это обыгрывается. Если никто не лучше никого, то, конечно, возникает много вопросов. Но видеть ближайшей и конечной целью себя самого — это тупик. Тогда уж лучше отношения «сеньор — вассал», как у рыцаря Роланда, или дети, семья, как у твоей матери, Алина. — Но мы не животные, — сказал Игорь. — А если не религия и не рыцарский эпос, то что же для нас? — «Счастье для всех, и пусть никто не уйдет оби­жен­ным!»1 — не удержавшись, процитировала я. Смотрели непонимающе — видимо, не читали. — Лучшие, самые умные люди веками думали, как совместить личное и общественное, — сказала я. — Столько дров наломали… Вы должны были в школе

подростки — единственная категория населения, которая часто и охотно оперирует словом «ненавижу». Все прочие понимают, что ненависть — очень сильное, разрушительное и редко встречающееся в человеческой практике чувство. Большинство реально взрослых (задержавшуюся подростковость не рассматриваем) людей европейской цивилизации на вопрос «Ненавидите ли вы что-нибудь или кого-нибудь?» ответят отрицательно или неуверенно пробормочут что-то общепринятое, про нацизм, например. Подросток же вполне может сказать, что он страстно ненавидит манную кашу, попсу, младшего брата, всех, кто убивает животных, и учительницу по черчению.

Бабушка (живет отдельно от семьи дочери, но принимает активное участие в воспитании внучки) и внучка десяти лет. Спрашиваю девочку: — Что ты любишь делать? Ответ: — С бабушкой пирожки печь! — Замечательно! Печете? — спрашиваю я. — Нет, всё некогда! — отвечает бабушка. — Но почему?! Вы же забираете внучку из школы и… Не может быть, чтобы в третьем классе задавали столько уроков! — Да я ее только покормить успеваю — и сразу на хоккей! — На хоккей?! — Да. Она у нас пять раз в неделю занимается. Дочка говорит: серьезные занятия спортом приучают к дисциплине и тренера этого все ее знакомые хвалят… Какие уж тут мечты, если ребенок вместе с родителями годами мечется между серьезной школой, полезными кружками, приготовлением уроков (которых в серьезной школе просто не может быть мало) и репетиторами, которые ему в этом помогают! А потом он поступает в институт учиться на маркетолога, потом становится этим самым маркетологом и, как мой знакомый юноша, уже не мечтает, а просто ставит цели… Но, может быть, мечты и вправду в современном мире не особо нужны даже детям, только вступающим в жизнь? Время пустых мечтаний прошло? Оставим их древним героям, тургеневским барышням, темным аллеям… И будем жить в реальном мире! С реальными целями и задачами. Но меня все равно снедают сомнения: ведь детские и юношеские мечты — это, в конце концов, не что иное, как построение личного перспективного плана с захватом воображением новых, волшебных горизонтов… Где бы мы сейчас были, если бы много тысячелетий назад кто-то из наших предков не мечтал, завернувшись в вонючую шкуру, в холодной сырой пещере? Если дети перестанут мечтать о космических просторах, что будет с нами завтра?

потребления всего? А может быть, на мечты у современного человека просто нет времени? Ведь по сравнению с нынешними детьми у нас была просто сенсорная депривация — по телевизору показывали один фильм за вечер, да еще «Спокойной ночи, малыши». Обычные родители никаким специальным развитием детей практически не занимались — и мы занимали себя сами: играми во дворе и дома, чтением, рисованием, разговорами, вполне медитативным наблюдением за окружающим миром, мечтами и фантазиями… Сейчас всё не так. Многие дети заняты программой, тщательно разработанной для них родителями, просто «под завязку». Иногда даже не знаешь, смеяться или плакать.

В моем профессиональном арсенале есть диагностическая игра: волшебник и три желания. Это когда я прошу детей или подростков вообразить себе встречу с волшебником и загадать три любых желания, которые он может исполнить с помощью взмаха волшебной палочки. Причем перед началом игры я даю детям понять, что речь идет не о воображаемом походе в супермаркет, а именно о мечтах. «Понимать язык животных», «уметь летать» — все это тоже можно загадать, это же волшебник. И именно в последние годы обнаружилась вот какая тревожная для меня вещь: всё больше детей на вопрос «Так что бы ты попросил у волшебника?», честно подумав, отвечают: «Ничего. Ничего бы я у него не попросил». В этот момент у нас обоих (и у меня, и у ребенка) резко портится настроение. Мы оба понимаем: что-то не так! Но что? Может быть, все дело в вещевой и информационной избыточности современного мира? Ведь мы-то в нашем детстве могли мечтать и о фирменных джинсах (которых было не купить в магазинах и которые были слишком дороги у фарцовщиков), и об интересной книжке, про которую только слышали, но никак не могли найти, чтобы прочесть. Абсолютное большинство из нас могли только мечтать о своей собственной комнате, а о поездке в Париж и думать-то могли немногие. Вполне хватало мечты о том, как летом поедем на море — в Прибалтику или в Крым. Может быть, все дело именно в этом? Мир стал более богатым, разнообразным, и мечты уступили место наступающей со всех сторон реальности общества

Весной хочется говорить о мечтах. Вам не кажется, что сейчас, сегодня это слово стало встречаться реже, чем встречалось, допустим, в восьмидесятых годах двадцатого века, и уж тем паче — в веке позапрошлом? Мне — кажется. И хотелось бы с этим разобраться. Люди перестают мечтать? Недавно один молодой человек девятнадцати лет от роду сказал мне: — Мечтать не нужно. Это бесполезная трата сил и времени. Нужно ставить себе исполнимую цель и добиваться ее. А когда добился, ставить следующую. — И вот так и жить все время? — несколько растерялась я. — Да, только так, — уверенно кивнул головой молодой человек (учащийся в институте на маркетолога). — Кажется, я бы так не хотела… — задумчиво протянула я.