Раньше меня забавляло, что некоторые рабы говорят о себе в третьем лице, а теперь понимаю, что на их месте и я бы так заговорила. Я – это не я, а кто-то еще, и это тело на самом деле не мое тело. И боль не моя.
как святая Агата держит на подносе свои отрезанные груди, точно кондитерша пирожные, или святой Лаврентий облокачивается на ту самую решетку, на которой он был изжарен, мне становится не по себе.
узский акцент бьет на жалость. Бедная Франция, разнесчастные французы. Доколе вашу землю будет топтать прусский сапог? Доколе? Хотя я ни дня не бывала на исторической родине, это не в счет. Креолы тоже достойный объект для сочувствия. Многие по сей день
Мы прощаемся, но неловко, ведь я по-прежнему в ночной сорочке, а Джулиан не знает, как вести себя с леди, одетой неподобающе. Да и слишком быстро все произошло.
Складывается впечатление, будто девичья рука есть не что иное, как палка колбасы, которую опекун, точно лавочник, берет с полки и предъявляет платежеспособному покупат