Запись 2

Из окна веет легкой прохладой декабря. В комнату заглядывает унылый бело-серый день, какой всегда бывает после ночного снегопада и падения температуры до нуля. Я задергиваю плотные бежевые шторы, чтобы свет не сбивал меня, и комната погружается в полутьму. Глаза прожигает экран монитора. Из-за недосыпа чувствую себя паршиво и угрюмо, – две чашки кофе не помогли, – мысли заплетаются, но все равно среди них проскальзывает что-то отдаленно напоминающее прошедший день, из-за чего сердце предательски сжимается.

Мы же договорились, что это лишь выдумка.

Запись 3

Наверное, день тоже может врать. Особенно суббота. Особенно в распаренном переполненном трамвае, за окнами которого проносится снежная ночь со всеми сказочными огнями, запахами и переливами. Она написала первой. Сердце ударило по легким, я задохнулся, – но Она всего лишь прислала какой-то анекдот, потому что в интернете наше общение ограничивалось только этим. Я же привык к этому. Так почему ждал чего-то другого, чего-то нового, магического и чудесного?! Потом начались двадцать минут пустого онлайн-общения, полностью состоящего из смешных постов и комментариев к ним, каждым из которых – признаюсь хотя бы себе – я пытался переманить Ее из лагеря под названием «дружба» в лагерь под названием «нечто большее». Снова обратившись ребенком, я пытался удержать Ее в нашем чате как можно дольше, словно маленький мальчик, пытающийся удержать маму, когда та уходит из темной страшной комнаты, в которой тот останется в одиночестве. Но увы, я не смог ничего придумать кроме обмена тупыми картинками с расистскими шутками. Вообще ничего. Всего двадцать минут. Если бы мы отвечали сразу, на это ушло бы не больше трех. А ведь я еще пытался строить из себя занятого человека, не отвечал по нескольку минут, – чтобы что? Что я хотел доказать в тот момент?! Я же не был ничем занят кроме как мыслями о Ней! Всего двадцать минут. Не больше трех в реальной жизни. А грудь горела так, словно меня бросили в кипящее масло. Всего двадцать минут. Не больше трех в реальной жизни. Мы говорили ни о чем, решительно ни о чем, тупой обмен картинками, а я представлял Ее заливистый смех после таковых сообщений. Улыбался ему. Обнимал его. Не больше трех в реальной жизни. А потом кончились смешные посты, кончились мои комментарии, Ее смех – и Она ушла. А трамвай все так же мчал меня в зиму, а я все так же то смотрел на экран телефона, то убирал его в карман, то смотрел, то убирал…

Запись 4

И вот сегодня крестик в углу экрана. Как сложенные на груди руки мертвеца. Нажми и похорони. Это было лишь помутнение, лишь ночной обман, шутка привыкшего жить в одиночестве мозга, очередная сердечная проделка поэта-романтика – за последний год я переживал десяток подобных наваждений, и они никогда ни до чего не доводили. Значит, и больно быть не должно. Нажми и похорони. Ведь все повторяется: случайно что-то почувствовал, теперь сомневаюсь, завтра забуду, послезавтра буду разгонять потухший жар, испугаюсь его, потом откроюсь ему и в момент, когда буду готов, окончательно пойму, что все время сам себе врал, радостно обманывался, ужасно из-за этого разочаруюсь, обижусь на самого себя и буду некоторое время отходить, пока снова не стану свободным. Так почему бы сразу не перепрыгнуть на последнюю стадию? Не нужно насильно думать, не нужно самого себя поливать бензином. Нажми на крестик и похорони. Это лишь сбой в программе. То, что так долго кодировал как «друга», не может стать чем-то другим. Нажми и похорони. Зачем я смотрю на список друзей онлайн? Она же не в сети. А если и будет, я Ей не напишу. Хочу написать, нет, не хочу, лучше бы Она написала сама, но Она этого не сделает, а вдруг сделает, а может скинуть какой-нибудь анекдот и от этого строить диалог, но нет, это глупо, может сделать комплимент, но надо было тогда делать его вчера, да, в следующий раз обязательно сделаю, но может, все-таки написать, да нет, я же просто себя накручиваю, сердце молчит, но впрочем, я в этом не уверен, я просто себя накручиваю, но одновременно хочу, чтобы это оказалось правдой. Заткнись, Боже, заткнись, нажми этот чертов крестик и перестань анализировать! Чем больше анализируешь – тем больше путаешься.

Наконец навожу курсор на крестик. Он вспыхивает красной рамкой. И вдруг я начинаю вспоминать, то, что случалось раньше.

В такие моменты обычно вспоминаешь первую любовь, после которой все ломается, но та уже давно канула в Лету защитных механизмов психики, все стирающих, и я вспомнил вторую, после которой я перестал понимать, что именно чувствую. Если вообще чувствую. На мгновение я застываю, понимая, что Она чем-то похожа на ту рыжеволосую девочку, из-за которой я сгорал все время практики в летнем лагере. Это было как солнечный удар, описанный Буниным, – резкий, сильный и болезненный. Тем летом я превратился в того, кто стоит рядом с ней и задыхается от чувств, нахлынувших на сошедшее с ума сердце; того, кто стоит рядом и дрожит как последняя тряпка; того, кто не может даже вымолвить слова, хотя проклятущее сердце отзывается на каждое ее движение и буквально орет, – до потемнения в глазах, – что нужно подойти и что-то сказать, ибо она-де тоже на тебя смотрит. А ничего не получается, ведь ты оголенный нерв, который может только ощущать – тягу, жар, боль – и желать: посмотри на меня, улыбнись мне, дотронься. Периодически, – но уже без сердечных треволнений, – я вспоминаю ее взгляд, перехваченный в столовой. Она смотрела мне прямо в глаза. В те несколько секунд мне казалось, что пульс стучит всюду одновременно. Тогда исчезли дети, ворующие друг у друга хлеб и отказывающиеся есть пюре с рыбой, исчез даже мой напарник, который не умел молчать и вечно что-то рассказывал, словно несколько секунд молчания могли его убить. Меня настолько сильно накрыло в тот момент, что я не мог сдвинуться с места, словно тело прибили к кресту или повесили на него сотню тяжелых гирь; я даже не смог выдержать ее взгляд и отвел глаза, а потом всю оставшуюся смену себя проклинал за то, что не улыбнулся или хотя бы не кивнул, – потому что Алену я больше не видел, она уехала раньше всех вожатых по неизвестной мне причине.

И что теперь? Теперь я жду точно такого же взрыва. Но может быть, я растратил весь тротил чувств в прошлый раз, и теперь для пожара нужно время? Может быть, сейчас происходит именно то самое чудо жизни, а моя психика просто блокирует его, вспоминая прошлые неудачи? Но ведь лицом Она ужасно похожа на Алену – так может, все повторится?

На самом деле, призраки прошлой любви всегда преследуют нас и незримо оказывают влияние на всю жизнь. Может быть, образ прошлых привязанностей уже стерся из памяти, оставшись только среди строк, – рифмованных и нерифмованных, – но он все равно следует за нами, куда бы ни шли, и прямо воздействует на наш выбор. Интересно, думаю я, а как живут баловни судьбы, которым повезло с первого раза? Любовь – великая лотерея жизни. Кому-то везет, кому-то нет. А я даже в обычной ни рубля не выиграл.