Грустно и смешно

«Чистые четверги», организованные райкомом партии и ими проводимые, ждут на фермах все. Начальство – потому что это событие хоть иногда встряхивает людей от постоянной апатии.

Рабочие же ждут четверга с надеждой, что начальство «сверху» поддаст жару начальству местному и тем самым прибавит им «оборотов».

…В красном уголке Дома животноводов колхоза «Заря» шло обсуждение итогов очередного «чистого» четверга. Народу набралось много, и потому те, кто не смог втиснуться в комнату, стояли в коридоре (здесь все слышно через открытую дверь). Я бы это место в коридоре отнес к разряду очень интересных мест. Более того, здесь можно услышать много полезного для сочинителя или газетчика. Здесь обязательно найдется кто-нибудь, тихо, как бы про себя, комментирующий выступающих.

Сегодня впереди меня стояли поярка Валентина, слесарь Петр, кочегар Алексей и несколько скотников. Обсуждение в красном уголке шло бурно…

Кто-то позади меня проговорил:

– Когда у японцев нет рыбы, они идут ее ловить, а когда нет рыбы у русских, они идут на собрание.

Я подумал: верно. Система такая.

Петр, почесав под шапкой, сказал, словно размышляя:

– Думаешь, на семерых приехал, а он на одной, да еще на кляче.

Я понял намек на махровое политиканство, но в блокнот записал: семеро и одна. Спрошу позже.

Между тем в красном уголке критиковали одну доярку. А слесарь Петр прокомментировал:

– Триста лет дружили – и то отбила, а тут-то – запрос-то.

Стоявшие рядом рабочие заулыбались. Я же не понял, почему; и записал: 300 лет.

Потом спросили, будут ли просьбы, вопросы.

Тут оживилась Валентина:

– У меня сто пятнадцать телят, и всех нужно трижды в день напоить и почистить. За день так намотаешься, что вечером «с устатку» для сна стаканчик бы пропустила, а на месяц дают лишь один талон на водку. За «бурду» здорово штрафуют. Как быть, скажите?

Ей объяснили, но ответ Валентину не устроил, и она сказала потише:

– Придется опять, значит, замуж выходить…

Петр дернул Алексея за полушубок, тот обернулся с улыбкой во все лицо. А я сделал в блокноте очередную пометку: опять замуж. Зачем?

Дальше разговор пошел своим чередом. Животноводы, взяв инициативу в свои руки, без оглядки и будто с удовольствием «теребили» начальство. Я взял Петра под локоть и увлек за собой – он охотно шел. В пустом кабинете заведующего фермой разговорились.

Я спросил Петра, могу ли задать несколько, причем любых, вопросов, и будет ли он на них отвечать. Тот согласился. Не возражал и против того, если запишу что-нибудь в блокнот из его рассказа.

И я задал первый вопрос:

– Ты пьешь?

– Сейчас – когда талон на спиртное есть. Раньше – когда баба денег даст.

– Я знаю, многих «выпивох» наказывают, даже в ЛТП отправляют. Почему же ты ни разу не был наказан за пьянку или за плохую работу?

– А я не дурак, чтобы попадаться начальству на глаза или приходить пьяным на работу. Есть дом, и есть выходные. На зарплату много не напьешь, а я ведь не ворую, хотя есть, такие дружки, которые «на глотку» воруют.

– Что означает «приехал на семерых»?

– Это когда много болтают. А на самом деле вот что было. Работал тут Борис (покойный теперь) на «клячонке». И вот первый раз приехал он на ферму и, останавливая лошаденку, сильно натянул вожжи, что аж прогнулся всем телом. «Кляча» уже остановилась и понуро опустила голову, а Борис раскатисто так и громко кричит: «Стой! Т-р-р!» А Василий, мой напарник, и говорит: «Боже мой, думаешь на семерых приехал, а он на одной, и то на кляче». Так и пошло…

– Занятно. А что такое «триста лет»?

– Да это наша доярка… Уезжала на Украину, два, по-моему, года там жила. Потом вернулась, опять пришла на ферму. Через месяц, пьяная, поскандалила с доярками. Те расстроились и выпроводили скандалистку. Ну, я и скажи тогда: жила, мол, Украина в дружбе с нами триста лет и горя не знала, А когда она, эта доярка, съездила туда, разразился скандал. Из-за нее, мол, это все. Ферма не республика, тут проще дружбу нарушить – наладить трудно.

– Это верно, – соглашаюсь, – тяжело дружбу сохранить. Попутно ответь, Петр, что думаешь о прошедшем референдуме. За что голосовал?

– Я – за Союз! Трос состоит из отдельных стальных жилок – целый не порвать, а по отдельной жилке я голыми руками…

Помолчал. Потом продолжил:

– В «голодухе» и волки стаей живут, а как зажиреют, так и обособляются. А мы люди, и если способны еще соображать, должны это знать.

И он постучал пальцем по лбу.

– Правильно, – соглашаюсь.

– А что такое «опять замуж»?

– Да был случай. Валентина «сельского» (председателя исполкома сельсовета) «надула». Ведь как она, жизнь-то, идет? Если человек здравый, не язвенник, обут, одет, крыша над головой имеется, нет у него тяги к накопительству, дети отделены, деньги девать некуда, вот, и пропивает их. А тут ввели талоны на спиртное. Иногда дают по бутылке красного вина. А что это значит? Если откупоришь бутылку, она за месяц сама по себе испарится. А если выпить, то ее только на один прием-то и хватит. А еще двадцать девять дней что делать? Вот и хитрят все, кто как может.

Ну вот, в один из дней хотелось Валентине выпить. Талоны были давно отоварены, вино выпито. Поспрашивала она у многих, нет ли лишнего талона. А тут, как на грех, и денег не оказалось. А Валентина знала – вино в магазине есть. Уговорила она Алексея (благо у того всегда деньги есть, один живет) пойти с ней в сельсовет. Тот согласился – почему бы ни выпить? Да и интересно все-таки, удастся ли «надуть» власть. Подходит Валентина к сельсовету, ставит Алексея на дорогу против окон, и к «сельскому». Талоны, мол, пропила давно, а тут случай непредвиденный, замуж выхожу. Вечер собрать хотим с близкими своими, вино нужно. Выпишите уж, сколько можете.

За кого, мол, выходишь, спрашивают ее.

– Да вон, на дороге стоит, стесняется заходить, – указывает рукой на Алексея.

Выписали ей три бутылки, она поблагодарила, вышла. Алексея за руку – и в магазин. После работы, тут же, в телятнике, выпили вино.

Петр замолчал, потом добавил:

– Старательная телятница привесов хороших добивается, телята у нее веселые. Только с выпивкой вот неприятности. Как говорят: грустно и смешно.

Что тут добавить? Действительно: грустно и смешно. Такая «нынче» жизнь пошла…

Почему?

– Мужики, а кто мне скажет, почему внуков жальче, чем детей? – спросил дядя Семен, подходя к нам на автобусную остановку, ведя велосипед. Велосипед блестел никелированными ободами и спицами.

Кто-то сзади меня нехотя ответил:

– А черт его знает. Его поддержал другой, потом третий.

– Так уж, видно, повелось.

– Богом, видно, дадено.

– Каким, к хрену, Богом? Просто дети довели тебя до ручки своими проблемами да безобразиями. Да вечное их безденежье доводит тебя до инфаркта, да семейные их неурядицы как серпом…

– Маленькими были – их было жалко, а выросли – дай им безобразничать самостоятельно. – Соседка-старушка, опершись костылем, горестно вздохнула, – я свою единственную дочь так жалела, так ласкала, что, думала, радости моей конца не будет. А как она выросла, да «женихаться» стала, то и на три буквы частенько стала посылать. Эх, «горе-горькое», уж лучше бы я аборт сделала.

– Но, но, но, бабуся, одинокая бы ты давно заплесневела. А то дочь твоя нет-нет, да и освежит тебя. Вот так-то, Христинья «батьковна».

– Да я ж про внуков говорю, а не о детях, товарищи, – вступил вновь в разговор дядя Семен. – Никогда б я не пошел на такой разор детям, а вот внуку велосипед купил, всю фронтовую пенсию отдал.

Петруха, заслонившись спиной от шаловливого летнего ветерка, скручивал самокрутку из газетной дольки и рублёного зеленоватого табака, сдобренного сухими цветами донника. Потом, склеив слюной «цигарку», прикурил и, помахав рукой с горящей спичкой и потушив, подсунул спичку в коробку с тыльной стороны:

– После того неприятного осадка на сердце, который оставляют наши дети, внуки кажутся нам ангелочками. Они нуждаются в нас, и мы рады оказать им всяческую помощь, только чтобы они были рады. А от их радости и вам приятно.

Тут отозвалась Валентина Гаврилова:

– Маленьких ублажаешь, чтобы не кричали, а больших ублажаешь, чтобы не «серчали».

Она вздохнула, по привычке провела пальцем по глазам, но замолчала и стала слушать. А Петр продолжал:

– А вырастет, дядя Семен, твой внук и поймет, что тебя доить можно, как дойную корову, то он это делать будет не хуже детей.

Только и радости, пока они не подросли. Маленькие детки – маленькие бедки.

Сидевший с Петром его напарник Коля Кудрявых с маленькими глазками и большими густыми белыми поросячьими бровями и ресницами, попросил:

– Расскажи про младшего внука, а, Петь.

Широкая улыбка осветила его рябое скуластое лицо, искорки забегали в его щелках глаз.

Я тоже попросил:

– Расскажи, пожалуйста, Петро.

– Приезжаю я как-то, раз с заимки на третий день домой. Внук – ко мне, я рад, разговариваем о своих делах. Смотрю его дневник, а там красными чернилами записано: «За пропуск занятий в течение двух дней просим родителей прибыть в школу». И подпись. Я толкую внуку: надо бы отцу с матерью показать, а не мне, ошибся, мол, адресом. А тот свое: те бить будут, а, ты, не-е-е.

Спасибо за доверие, говорю, и не стал расспрашивать, что и как; договорились наутро вместе в школу идти.

Все, кто был на автобусной остановке, замолкли, слушали.

– Второй этот внук у меня, чай, дипломатом будет. Из любого положения выкрутится. Чертенок из бурого болота. Без мыла в … залезет. Что захочет – выпросит. Из любого положения выкрутится и перед любым оправдается. Утром пошли, значит, мы в школу. Почувствовав интересное, ватага парней сопроводила нас до директорского кабинета и осталась у двери, а мы вошли. За столом сидели директор и классная моего внука, Алевтина Малофеевна. Ну, просто какое-то издевательство, а не имя, сама такая въедливая, так и просится на конфликт. Ну, да Бог с ней. Требуют от внука, чтобы объяснил он свои прогулы, а тот жмется, молчит, стесняется. Я ему так и так: мужик же ты, не трусь, чистосердечно признайся во всем. Сумел, говорю, натворить, умей и ответ держать. А он тихо так: «Я не знаю, что и говорить, пусть спрашивают». Алевтина Малофеевна тут как тут: «Вот поясни нам, пожалуйста, почему не был позавчера на занятиях?»

Внук вздохнул и заговорил еле слышно:

«Пошел я утром в школу, и против Гришки Ведерникова у меня схватило живот. И от дома далеко, а до школы еще дальше, ну я и повернул домой бегом. Но не стерпел… Пока приводил себя в порядок, штаны помыл да сушил их, тут и ребятишки пришли уже из школы».

«А что же ты вторые-то не надел да не пришел? Было бы опоздание, а не пропуск».

«Двое штанов в наше время – роскошь. Это вам не в застойное время по несколько штанов иметь. Мать сказала, что меня легче прибить, чем прокормить. Она боится в магазин ходить, там, говорит, цены бешеные».

«А почему ж ты во второй день не был? Что, у тебя опять понос или штаны не высохли?» – настоятельно спрашивает классная. Директор покраснел, голову опустил к столу, молчит. Внук отвечает чуть погромче. Показалось, что настойчивость классной придала смелости внуку.

«Утром я собрался в школу – все, как надо, чувствовал себя хорошо. А только, когда проходил мимо вашего дома, увидел, что на веревке сушатся ваши штаны. Я и подумал, что и с вами получилась авария, и у вас тоже одни штаны, а, значит, вы дома и занятий не будет. Я и вернулся».

За дверями раздался дружный ребячий смех. Директор, зажав рот ладонью, смеялся внутрь себя. Посмеялся и я.

– Ну вот, дорогие товарищи, скажите вы мне, как же не любить такого внука? – спросил Петро.

Подошел автобус, мы сели в него, и до самого дома то в одном, то в другом конце салона слышался то сдержанный одинокий смех, то короткая реплика. Дядя Семен, что сидел рядом со мной, иногда помахивал головой и нежно, и тепло улыбался. Изредка приговаривая слова из песни: «Эх, вы, бабы, эх, вы, бабы! Но не то, что мужики».