– Принято считать, что такую помощь дети и подростки получают в семье. Знаешь, иногда приемным родителям, опекунам и попечителям удается заменить даже кровных родственников. Надеюсь, в твоем случае так и будет. Однако ты не должна забывать, что государство будет выплачивать пособие на твое содержание, пока тебе не исполнится восемнадцать лет, – Лидия Ивановна выразительно глядела на меня из-за очков, – поэтому не веди себя, как бедная родственница, принятая в дом из милости. Будь благодарна своей попечительнице, но все же постарайся выстроить с ней доверительные, «взрослые» отношения.

Я утвердительно кивнула в знак согласия. Разумеется, мне тоже этого хотелось.

– Надеюсь, эта важная перемена пойдет тебе на пользу, – Лидия Ивановна сняла очки, и я поняла, что наш разговор окончен.

Я торопливо поблагодарила ее и с легким волнением направилась к двери – мне хотелось побыть одной и все хорошенько обдумать, но Лидия Ивановна вдруг громко окликнула меня:

– Анжела!

Я обернулась и внимательно посмотрела на нее.

– Пока все документы не будут готовы, никому об этом не говори.

Я молча кивнула и вышла за дверь.

Первая встреча с моей попечительницей была короткой. Она проходила в кабинете заведующей, где Соня (или Софья Алексеевна по документам) дожидалась меня после длительной беседы с психологом.

Я вошла и, не помня себя от волнения, села на стул, который мне указала Лидия Ивановна. Соня сидела напротив меня и, когда я осмелилась взглянуть на нее, приветливо мне улыбнулась.

Утром я вычистила ногти и причесалась тщательнее обычного, повинуясь невинному желанию не ударить в грязь лицом и, может быть, даже понравиться. Кто бы на моем месте не мечтал о том же?

Я робко смотрела на Соню в надежде узнать, оправдались ли ее ожидания. Обычно я хорошо читаю чужие лица, но в тот день я была так взвинчена и неспокойна, так много думала о самых разных вещах, что не могла понять: искренна ее улыбка или нет.

К счастью, Лидия Ивановна заговорила первой. Она быстро и коротко представила нас, а потом долго и красноречиво рассказывала о важности заботы друг о друге, о ценности семьи и наконец сказала:

– А теперь я вас оставлю. Поговорите наедине.

Лидия Ивановна вышла из кабинета с загадочной улыбкой, забыв снять свои очки, и я, пересилив волнение и робость, посмотрела на Соню чуть-чуть смелее. Мне бросилась в глаза ее белая футболка, на которой была нарисована огромная золотая корона, выгнувшаяся под напором ее пышной груди. В ее крупной фигуре действительно было что-то величественное, царское…

– А ты не похожа на типичного четырнадцатилетнего подростка, – сказала Соня, весело глядя на меня, – ни татуировок, ни проколотой ноздри…

– Здесь такие вещи запрещены.

– Знаю. Мне просто хотелось вытащить тебя из скорлупы… А ты бы хотела иметь тату?

– Нет, – твердо ответила я. – Мне ведь не всегда будет четырнадцать.

– Гм! Это верно. Но, знаешь, наверное, в любом возрасте можно найти свои «плюсы», – неуверенно заметила Соня и поправила кардиган, чтобы прикрыть свой выпирающий живот. – В молодости мне казалось, что лучшая пора в жизни человека – это юность. Тогда всё казалось возможным, все двери были открыты – потому что я была очень красивой… Однако в тридцать я поняла, что ошиблась: моя красота все еще была при мне, и к ней добавились неплохая работа и двухкомнатная квартира. А после сорока я осознала, что внешность – вообще не главное жизни, и успокоилась.

Действительно, красота Сони с годами поблекла и расплылась. Овал лица «потек» вниз, веки заметно отяжелели, а вены на руках предательски вспучились. Но ее большие черные глаза все еще были распахнутыми, ясными, как будто отражали теплый внутренний свет. Они были прекрасны!

– По возрасту ты могла бы быть моей дочерью, – задумчиво сказала Соня, не спеша разглядывая меня, – и я бы хотела, чтобы ты согласилась на мое попечительство. Конечно, не все так просто, как кажется. Сейчас я хожу в школу приемных родителей, а после этого нужно будет оформить все документы… В общем, я не смогу забрать тебя раньше, чем через месяц. Но для того, чтобы начать бумажную волокиту, мне нужно получить твое согласие. Заведующая сказала, что ты хочешь уйти из детского дома. Это так?

– Хочу, – сказала я немного увереннее, чем неделю назад Лидии Ивановне.

Соня улыбнулась.

– Надеюсь, когда мы познакомимся поближе, ты захочешь жить со мной, – дружелюбно сказала она. – Может быть, ты хочешь что-то спросить? Про школу, про свою комнату, про ребят во дворе… Не стесняйся!

На самом деле у меня был один вопрос, вертевшийся на языке с того дня, как Лидия Ивановна сказала мне о попечительстве.

– Почему у Вас нет своих детей? – спросила я и густо покраснела, но Соню, кажется, совсем не смутила моя дерзость.

– Пока я была молодой, мне и одной жилось неплохо, – честно призналась она. – Конечно, как и всем девчонкам, в юности мне хотелось выйти замуж, создать семью, но отношения без обязательств мне все-таки были милее… Не удивительно, что я осталась одна, да?!

Я промолчала.

– Да, – ответила Соня вместо меня. – Я думала, что из-за детей буду чувствовать себя связанной, уязвимой… У меня нет ни братьев, ни сестер, я росла одна и не могла представить, каково это – быть матерью. Я очень боялась, что не справлюсь с такой ответственностью… А потом время ушло. Так-то! – с грустью добавила Соня, снова вспомнив о своем возрасте.

Признаюсь, меня растрогала ее искренность. Она могла бы сплести слезливую историю, а я по неопытности поверила бы каждому ее слову. Но Соня не пошла по этой скользкой дорожке, не стала выставлять себя в выгодном свете, чтобы произвести нужное впечатление, и я невольно почувствовала уважение к ней. А еще мне показалось, что она мне доверяет и в какой-то степени считает себе равной. Для меня это было очень важно, ведь у меня никогда не было друзей.

– Но я не хочу жить сожалениями! – неожиданно развеселилась Соня. – Что толку горевать о том, что не сбылось?! Я хочу изменить свою жизнь, а для этого мне нужна наперсница, компаньонка. Я уже немолода и не представляю себя в роли няньки большеголового младенца. Одной мне было бы с ним очень тяжело, – торопливо объясняла она. – А ты уже взрослая, самостоятельная, хорошо учишься, любишь читать, размышлять. Заведующая сказала, что тебя калачами не выманишь из библиотеки!

Мои щеки слегка порозовели. Я не привыкла к тому, чтобы меня хвалили.

– Знаешь, в молодости я увлекалась серьезной литературой и даже писала статьи о творчестве Больших Писателей, – с гордостью сказала Соня. – Я никогда не работала учительницей или библиотекарем, но многое помню из книг и надеюсь, нам будет, о чем поговорить. Может быть, со временем мы подружимся…

Я посмотрела на нее с благодарностью.

– Хочешь узнать что-то еще? – спросила Соня после короткой паузы.

– Пока нет.

– Тогда до следующей встречи! – улыбнулась она, набросив на плечо ремень своей ярко-розовой сумочки и украдкой что-то вытащив из нее. – Не знаю, почему мне не разрешили принести тебе небольшой подарок: книгу или набор для рукоделия… Наверное, заведующая боится, что это повлияет на твое решение. Но думаю, что от одного шоколадного батончика вреда не будет. Положи его в карман, – посоветовала Соня, протягивая мне лакомство, завернутое в блестящую плотную бумагу.

– Спасибо! – растрогалась я. Мне было очень приятно почувствовать чью-то заботу.

Я надежно спрятала батончик в передний карман джинсов и прикрыла его футболкой, чтобы с наслаждением съесть шоколад в библиотеке, пока его не заметили и не отобрали старшие.

Несмотря на то, что мне уже было четырнадцать, я была меньше среднего роста, моя фигурка выглядела тонкой и хрупкой, а мышцы были едва заметными, слабыми. Я никогда не увлекалась спортом, не играла с другими воспитанниками в волейбол и не могла заставить себя, как Лешка Егорцев, каждый день бегать по пять километров, а затем подтягиваться на турнике тридцать раз.

Лешку не трогали, а у меня отбирали все, что попадало мне в руки, чтобы при случае обменять на спиртное или сигареты. Я отдавала все не от страха, не из-за слабости, а потому что знала: сопротивляться бесполезно.

Единственной вещью, которую мне удалось сохранить, была большая голубая кружка, похожая на широкую восточную пиалу с выгнутой ручкой. Она до того мне понравилась по форме и безмятежному голубому цвету, что пришлось с силой ударить ее о бетонную ступеньку лестницы, ведущей на первый этаж.

С глубокой уродливой трещиной с верху до низу она была никому не нужна. Как и я сама до недавнего времени.

Через месяц, в середине августа, я распрощалась с детским домом.

Перед тем, как уйти, я еще раз побывала в кабинете заведующей, но она больше не говорила мне о «взрослых» отношениях. Наоборот, Лидия Ивановна посоветовала мне быть благодарной, благоразумной, скромной и уступчивой, а также ценить то, чему меня научили в детском доме. Затем она торжественно вручила мне папку с документами, повторила, что мне сказочно повезло, и на этом мы расстались.

Я думала, что моя мечта сбылась: у меня появился близкий надежный друг, и я не вернусь сюда никогда. Возможно, и Лидия Ивановна так считала, только получилось все несколько иначе…