III. Молчанов

В тот же день, после обеда, Никита спустился на третий уровень — туда, где была инженерная библиотека и архив. Архив — это была комната без окон, с шестью стеллажами, на которых стояли пластиковые папки, и с одним терминалом, на котором были оцифрованные документы. Бумажных документов на «Терре-3» было мало, в основном — журналы вахт за последние семь лет, которые держали в бумажном виде по требованию надзора. Оцифрованных — много, и они хранились на сервере Земли, а сюда зеркалились с задержкой в трое суток.

Никита открыл терминал. Он набрал в поиске: «Молчанов Г. С., вахта 27.03.2047».

Терминал выдал документ. Это был журнал смены — обычный диспетчерский журнал, заполненный от руки и потом отсканированный. Тогда ещё ходили с бумажными журналами; их перестали выдавать только в две тысячи сорок восьмом, когда вышла директива по сокращению расходных материалов.

Журнал был заполнен Залиной. У Залины был ровный, очень аккуратный почерк, без наклона, с правильными цифрами. Никита посмотрел шапку: смена с двадцати двух до шести по московскому. Оператор — Молчанов Г. С., табельный 247-Л. Диспетчер — Кокова З. Б. Дежурный механик — Сафин М. Р. (Сафин потом тоже уволился; ушёл на Дальний Восток, занимался теперь сборкой комплексов «Урагон» в Большом Камне).

В графе «Особые замечания» Залининой рукой было написано: «01:14 — оператор уронил кружку, разбилась. 02:30 — оператор отлучался на 12 мин (туалет). 04:50 — оператор просил кофе, выпил две кружки. 05:40 — оператор задремал на 7 мин. К 06:00 проснулся».

Никита посмотрел на эти записи. Это была не критика — это была фиксация. Залина их фиксировала, потому что так положено. Молчанов не нарушил никаких регламентов: туалет — разрешён, кофе — разрешён, дрёма семи минут — формально не разрешена, но и не наказуема, потому что в семи минутах ничего не успевает случиться.

Дальше шли показатели смены. Концентрат — три тонны двести шестьдесят килограммов (план — три двести). Кислород — две тонны сто десять (план — две сто). Всё в норме. Всё чуть-чуть выше плана.

Никита долго смотрел на эту строку — «оператор задремал на 7 мин». Семь минут в пять сорок утра, за двадцать минут до конца смены. Молчанов сидел в кресле диспетчерской, смотрел на табло, и у него закрылись глаза. Где-то за переборкой шумел вентилятор. Где-то за стеной полз «Уплотнитель-1» с грузом реголита. Где-то в кратере «Соха-2» доскребала последний участок утреннего сектора. Молчанов закрыл глаза, и его подбородок упёрся в воротник комбинезона, и через семь минут зазвенел будильник, который Молчанов сам себе ставил на пять сорок семь — он не доверял Залине будить, Залина в полшестого ходила в коридор размяться, и он боялся, что она не успеет вернуться. В пять сорок семь Молчанов проснулся. В шесть приняла смену дневная.

Никита вышел из архива. У него болела голова.

Он пошёл в столовую и попросил у поварихи Лиды (Лида была с Алтая, ей было пятьдесят, и она вообще не любила Никиту, но Никита её не трогал) чаю с лимоном. Лида налила ему чаю с лимоном и шлёпнула на блюдце засохший сухарик. Никита поблагодарил и сел в угол.

В столовой было пусто, только в дальнем углу сидел Шамиль Хайруллин — электрохимик, специалист по плавильным ячейкам. Шамиль был татарин, из Казани, ему было сорок пять, и он на «Терре-3» был с самого её запуска, четыре года. Шамиль ел макароны с тушёнкой, очень медленно, и читал с планшета какую-то статью на английском.

Никита подсел к нему.

— Шамиль Гумерович.

— Никита Иванович.

— Шамиль Гумерович, у меня вопрос.

— У тебя всегда вопрос, — сказал Шамиль. — Ты задавай. Я ем.

— У ячеек ночью какая температура держится?

— На какой ячейке?

— На всех. Среднее.

Шамиль положил вилку. Он подумал.

— На «Ярило-1» — тысяча сто двадцать, плюс-минус четыре. На «Ярило-2» — тысяча сто восемь, в последнее время. На «Ярило-3» и «Ярило-4» — тысяча сто пятнадцать. На «Ярило-5» — тысяча сто двадцать семь, шумит.