I. Седьмая вахта

Челнок «Прогресс-Л» сел на платформе «Шеклтон-2» в три тридцать восемь по московскому, с переуглом в два градуса и недодержкой посадочного импульса на сорок килоньютон-секунд. Никита Радзивил это знал не потому, что любил цифры, а потому что цифры в посадочном протоколе ему присылали автоматически — как старшему по надёжности на принимающей стороне он был ответственным за то, чтобы платформа не получила лишнего груза в стойки. Сорок килоньютон-секунд — это терпимо. Это можно списать на ветер солнечного давления и на то, что у пилота-автомата на четвёртом цикле износа стояла новая прошивка, которую он ещё пока не прирабатывал к реальной массе челнока.

Никита сидел в пристыковочном тамбуре, в кресле, привинченном к стене, и ждал, пока выровняется давление. Скафандр висел рядом, на крюке, отстёгнутый от воротниковой части. Воротниковая часть лежала на полке отдельно — её мыли в ультразвуке отдельно от всего остального, потому что в неё забивался реголит, а реголит в воротниковой части — это сначала зуд, потом фурункулы, потом списание скафандра.

Он прилетел снизу — не с Земли, а с Лунграда-Южного, где провёл шесть дней отгула после шестой вахты. Шесть дней — это много для отгула. Обычно давали трое суток. Но в этот раз вахту продлили на пятнадцать смен, и Никита их выходил без скидок, поэтому отдел кадров «Лунпрома» решил, что шесть суток — это нормально, а Никита решил, что нормально не нормально, а домой бы он всё равно не успел смотаться. До Земли — двое суток в челноке, и обратно столько же. На самой Земле — один день в Дзержинске у Леры, и обратно. Не стоит того.

Лера обиделась. Не сильно — она уже умела не сильно. Просто не позвонила в день, когда он сел в Лунграде, и позвонила на следующий, как будто забыла.

— Ну как ты, — сказала Лера в трубке. — Как Луна.

— Луна так себе, — сказал он. — Серая.

Он сказал «серая» машинально, потому что Лера ждала шутки. Лера засмеялась. Потом они поговорили про их дочь Соню, которой исполнилось одиннадцать и которая теперь не любила, чтобы её называли Соней, а любила, чтобы её называли Сэф. Никита пообещал, что в следующий приезд он будет называть её Сэф. Лера сказала, что в следующий приезд её, может, уже будут звать Эйприл, а через приезд — Лёхой, поэтому пусть он не торопится с обещаниями.

Никита закончил разговор и пошёл в столовую гермоотсека «Шеклтон-2». В столовой ему дали гречку с тушёнкой и компот из сухофруктов, и он съел и то и другое и понял, что ему совсем не хочется в цех.

В цех ему всегда хотелось в первые два дня вахты. Это была привычка, привязанная к тому, что в первые два дня вахта была ещё новой, и техника казалась интересной, и операторы — людьми, а не функциями. К третьему дню вахта становилась привычной, к пятому — длинной, а с шестой смены и до самого конца — обычной работой, как когда-то на втором ремонтно-механическом в Уренгое, где он начинал слесарем-сборщиком в две тысячи тридцать втором году.

Сейчас был не первый день. Сейчас был ноль-первый день — то есть нулевой, день въезда. Но Никита всё равно пошёл в цех, потому что в гермоотсеке делать было нечего, а в цехе хотя бы шумно.

Цех был в трёхстах метрах от гермоотсека, по полузакрытой галерее, которая в верхней половине имела окна, а в нижней — экраны для отображения того, что было снаружи, потому что снаружи было либо очень светло, либо очень темно, и смотреть на это глазом было нельзя. Никита прошёл по галерее, в перчатках от пыли (не в скафандре — в цеху скафандр не нужен, цех загерметизирован), и остановился перед окном.

Снаружи была ночь.

Не лунная ночь — лунная ночь длится две земные недели и здесь, в полярной зоне, не такая, как на экваторе. В полярной зоне ночь и день перемежаются короткими вспышками освещения по краям кратеров. Никита смотрел сейчас не на лунные сутки. Он смотрел на ночную смену — на ту самую третью смену по московскому времени, с двадцати двух до шести, когда в цеху не было ни одного человека.

На освещённой кромке кратера, в полутора километрах от цеха, работали две «Сохи». Третья стояла, ждала своей очереди на разгрузку. «Соха» — это четырёхосный скрепер на гусеничном ходу, с фрезерным барабаном спереди и шнеком сзади, и со складным манипулятором, который, если барабан зарывался в крупный обломок, поднимал этот обломок и относил в отвал. «Сохи» в темноте светились прожекторами — не для того, чтобы видеть (они видели в инфракрасном), а потому что таково было требование регламента: всё, что движется в зоне работ, должно быть видимым. Регламент писали ещё для людей. Регламент не отменили.

«Соха-4» — Никита узнал её по цифре на боку, написанной красной аэрозольной краской поверх белого корпуса, — фрезеровала. Барабан крутился, реголит сыпался на ленту, лента уползала в брюхо «Сохи». «Соха-4» двигалась не торопясь, ровно, как доит хорошая доярка.

Никита посмотрел на табло справа от окна. Табло показывало текущую выработку. По цеху обогащения — четыре тысячи семьсот восемьдесят пять килограммов в час номинала, по факту пять тысяч сто девяносто. По плавильному — двести двенадцать килограммов кислорода в час номинала, по факту двести тридцать. Всё с плюсом. Всё в плюсе с одиннадцати вечера.

— Хорошо идут, — сказал кто-то сзади.

Никита обернулся. У окна, тоже в перчатках от пыли, стоял Глеб Анисимов, механик-полевик. Глеб был молодой — двадцать восемь, может, тридцать, — но уже два года ходил на «Терру-3» и уже видел больше аварий, чем Никита за все шесть вахт, потому что Глеб был полевик, и его выпускали наружу, когда что-то ломалось.

— Привет, — сказал Никита. — Вернулся, значит.

— Вернулся, — сказал Глеб. — А ты?

— А я тоже.

Они посмотрели в окно. «Соха-4» сделала круг и пошла назад.

— Восемь процентов, — сказал Глеб. — Седьмой день подряд.

— Восемь? — переспросил Никита.

— Иногда девять.

Никита снова посмотрел на табло. Никаких процентов на табло не было — табло показывало абсолютные значения. Восемь процентов — это была разница между фактом и планом. Чтобы посмотреть восемь процентов, нужно было идти в диспетчерскую.

— И что? — сказал Никита.

Глеб пожал плечами. У него был такой жест — плечи коротко вверх, потом опускаются, и плечи остаются чуть выше, чем были, как будто Глеб собрался поднять что-то тяжёлое и забыл, что хотел.

— А ничего, — сказал Глеб. — Просто иду.

Он пошёл. Не в цех — обратно в гермоотсек. У Глеба сегодня тоже был ноль-первый. Глеб всегда сначала шёл смотреть в окно, потом обратно в столовую, потом в каюту, и только утром — на смену.

Никита постоял у окна ещё минуту. «Соха-4» сделала ещё круг. «Соха-7» подъехала к «Уплотнителю-2» — гусеничному транспортёру с откидным бортом, — высыпала в него тонн пятнадцать реголита и пошла обратно. «Уплотнитель-2» закрыл борт и пополз в сторону цеха. По его пути светились направляющие маяки.

Никита подумал, что Глеб не зря сказал про восемь процентов. Глеб не любил много говорить, и если говорил — то имел в виду. Восемь процентов — это много. Восемь процентов от плановой выработки за полугодие — это, навскидку, тонн четыреста кислорода и тонн полторы тысячи концентрата. Тонна кислорода в Лунграде стоила около трёх с половиной миллионов рублей. Никита посчитал в уме, не точно, и вышло около миллиарда сорока миллионов сверх плана. Это было не «много», это было «не может быть».

— Ну ладно, — сказал он сам себе, не вслух. — Завтра разберусь.

Завтра было первое утро вахты.