– Мы их так назвали. Тех, кто послал сигнал. Те-Кто-Доказывает – потому что их существование доказывает, что разумная жизнь может выжить. Как-то.

– Понятно. Продолжай.

– Твоя теория: Те-Кто-Доказывает не записали свои сознания НА горизонт событий. Они стали горизонтом событий. Их разумы – не данные на поверхности, а сама геометрия поверхности. Форма пространства-времени в окрестности чёрной дыры – это их мысли. Хоукинговское излучение – не побочный эффект квантовых флуктуаций. Это их голос.

Юнь молчала, пытаясь осмыслить сказанное. Это было… грандиозно. Безумно. И – она чувствовала это каким-то глубинным, дорациональным чутьём – правильно.

– Сколько их? – спросила она.

– Мы не знаем. Понятие «сколько» предполагает отдельность. А там, на горизонте… – Кьелл замялся. – Границы между сознаниями могут быть размыты. Миллиарды разумов – или один разум из миллиардов частей. Или что-то, для чего у нас нет слов.

– Они мертвы?

– Это сложный вопрос. Их тела – да, безусловно. Их цивилизация – тоже, скорее всего. Но их сознания… – Он развёл руками. – Они существуют. Думают. Помнят. Посылают сигнал. Это смерть? Или это вечная жизнь? Я не знаю.

Юнь встала, подошла к иллюминатору. За стеклом медленно вращалась Земля – голубая, хрупкая, единственная.

– Они нашли способ, – сказала она, не оборачиваясь. – Способ не исчезнуть.

– Да.

– И мы можем… – Она осеклась, не решаясь договорить.

– Мы пока не знаем, – мягко сказал Кьелл. – Это следующий вопрос. Можем ли мы… присоединиться? Должны ли? Хотим ли? – Он помолчал. – Юнь, я верующий человек. Лютеранин. Я верю в душу. И то, что мы нашли… оно пугает меня. Потому что если сознание – просто информация, которую можно переписать на горизонт событий… что тогда душа? Что тогда Бог?

Юнь обернулась. На лице Кьелла была боль – настоящая, глубокая, которую не скроешь.

– Ты веришь и боишься, – сказала она. – А я?

– Ты не веришь. Никогда не верила. – Он грустно улыбнулся. – Ты сказала мне однажды: «Кьелл, я не ищу Бога. Я ищу маму. И если они нашли способ сохранить себя – может, я найду способ сохранить её».

Юнь замерла.

Сохранить маму.

Она уже не помнила лицо матери. Руки – да. Запах жасмина – да. Музыку, которую та играла – иногда, обрывками, как далёкое радио.

Но если бы был способ сохранить всё – не в затухающей памяти, а навсегда, как данные на горизонте событий…

– Это эгоизм, – сказала она вслух. – Не ради человечества. Ради себя.

– Ты это тоже говорила. – Кьелл не осуждал. – И добавляла: «По крайней мере, я честна с собой».

Юнь молчала. За иллюминатором звёзды мерцали – безразличные, вечные.

Если они сохранили себя – могу ли я?

После разговора с Кьеллом Юнь долго сидела неподвижно, глядя на погасший экран. Мысли путались – слишком много информации, слишком мало памяти, чтобы её удержать.

Она взяла планшет и открыла файл с данными. Записка упоминала структуру в излучении – фрактальную, самоподобную. Юнь хотела увидеть её своими глазами.

Экран заполнился цифрами – бесконечные столбцы, ряды, потоки данных. Хоукинговское излучение PSR J1847-0130, записанное за три года наблюдений. Петабайты информации, сжатой в визуальное представление.

На первый взгляд – хаос. Случайные всплески, шум на всех частотах, ничего похожего на порядок.

Юнь переключила режим отображения. Вейвлет-анализ. Фурье-преобразование. Автокорреляция.

И тогда она увидела.

Это было как смотреть на картину-загадку – ту, где нужно скосить глаза, чтобы плоское изображение вдруг обрело глубину. Шум никуда не делся, но сквозь него проступала тень структуры – едва заметная, как узор инея на стекле.

Фрактал. Самоподобный на всех масштабах – от микросекунд до лет. Одна и та же форма, повторяющаяся снова и снова, как отражение в бесконечном зеркальном коридоре.

Юнь увеличила масштаб. Паттерн повторялся. Увеличила ещё – снова тот же узор, только мельче. И ещё, и ещё – до предела разрешения данных.

Это не могло быть случайностью. Вероятность – один к числу с таким количеством нулей, что не хватило бы атомов во Вселенной, чтобы его записать.

Они настоящие.

Юнь отложила планшет. Руки дрожали – не от страха, от чего-то другого. Трепета, может быть. Или благоговения.

Она открыла это. Она – астрофизик с умирающей памятью – нашла доказательство внеземного разума. И забыла. И найдёт снова – завтра, через неделю, через месяц. Каждый раз заново.

Какая ирония. Я открыла бессмертие и забываю о нём каждый день.

В дверь постучали.

– Да?

Дверь открылась. На пороге стояла молодая женщина – лет тридцати, с короткой стрижкой и усталыми глазами. Бейдж на груди: «Лин Сяомэй, ассистент».

– Доктор Юнь, – сказала она мягко. – Доброе утро. Я Сяомэй.

– Я знаю. – Юнь указала на планшет. – Записка.

Сяомэй улыбнулась – привычно, как человек, который делал это много раз.

– Как вы себя чувствуете?

– Нормально.

– Вы всегда так говорите.

– Мне сказали.

Сяомэй вошла, неся поднос с чем-то дымящимся.

– Я принесла чай. Настоящий, не из диспенсера. Контрабанда с Земли. – Она подмигнула. – Вы любите жасминовый.

Юнь взяла чашку. Запах ударил в ноздри – сладкий, тяжёлый, как память о летнем вечере.

Мама.

Она сделала глоток. Чай был горьким, с цветочным послевкусием. Слёзы подступили к глазам.

– Я приношу его каждое утро, – сказала Сяомэй. – Вы плачете каждое утро. Но потом говорите, что это помогает помнить.

Юнь не ответила. Она пила чай и смотрела на фотографию матери – на руки, на плечи, на чёрные волосы. Лицо оставалось скрытым. Юнь не могла вспомнить его, как ни старалась.

Но запах жасмина – он был здесь. В чашке, в воздухе, в глубине памяти, куда не добралась болезнь.

Я не хочу забывать.

Это было единственное, в чём она была уверена.

Сяомэй ввела её в курс дела – расписание на день, встречи, задачи. Юнь слушала, делала пометки на планшете, кивала в нужных местах. Её тело помнило этот ритуал, даже если разум его забыл.

– В десять – совещание отдела расшифровки, – говорила Сяомэй, листая календарь. – В полдень – сеанс связи с лунной базой, они хотят обсудить новые алгоритмы анализа. В три – вы запросили время в нейролаборатории.

– Для чего?

Сяомэй замялась.

– Вы не сказали. Только записали в календарь: «Проверка гипотезы. Не забыть».

Юнь посмотрела на запись. Её почерк, её слова – и никакого понятия, что они значат.

– Ладно, – сказала она. – Разберусь.

– Доктор Юнь… – Сяомэй осеклась, как будто не была уверена, стоит ли продолжать.

– Да?

– Вы вчера… – Она опустила глаза. – Вы сказали мне кое-что. Про сигнал. Про то, что вы чувствуете, когда его анализируете.

– Что я сказала?

– Что он… зовёт вас. – Сяомэй говорила тихо, почти шёпотом. – Что когда вы смотрите на данные достаточно долго, вам кажется, что кто-то смотрит в ответ.

Юнь молчала. Она не помнила этого разговора. Не помнила этого чувства.

Но сейчас, когда Сяомэй описала его – она поняла, о чём речь.

Данные на планшете. Фрактальная структура в шуме. Когда она смотрела на неё – было ощущение… присутствия. Как будто что-то огромное и древнее обратило на неё внимание.

Не враждебное. Не доброжелательное. Просто – внимательное.

– Я буду осторожна, – сказала Юнь.

Сяомэй кивнула. В её глазах было беспокойство – и что-то ещё. Восхищение, может быть. Или зависть.

– Вы – удивительная женщина, доктор Юнь. – Она встала. – Я зайду перед совещанием.

Когда дверь закрылась, Юнь снова осталась одна.

Совещание отдела расшифровки было в конференц-зале – небольшой комнате с овальным столом и голографическим экраном во всю стену. Когда Юнь вошла, там уже сидели семеро – молодые лица, внимательные глаза. Они встали при её появлении.

– Доктор Юнь.

– Садитесь.

Она заняла место во главе стола. Сяомэй села справа, открыла планшет для записей.

– Итак, – начала Юнь, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. – Отчёт о прогрессе.

Молодой человек напротив – бейдж «Алекс Ковач, семиотика» – заговорил первым:

– Мы продвинулись в синтаксическом анализе. Структура сигнала – не линейная. Это не последовательность символов, как в человеческих языках. Скорее… топология.

– Поясните.

Он вывел на экран трёхмерную модель – переплетение линий, узлов, связей.

– Представьте язык, где значение определяется не порядком слов, а их взаимным расположением в многомерном пространстве. «Слово» – это не строка символов, а форма. Отношение между формами – это грамматика.

Юнь смотрела на модель. Она была красивой – геометрически совершенной, как снежинка или кристалл.

– Мы смогли идентифицировать повторяющиеся паттерны, – продолжал Алекс. – Что-то вроде фраз или предложений. Но их значение… – Он развёл руками. – Мы даже не знаем, какие вопросы задавать.

– Почему?

Другая женщина вступила в разговор – «Мира Патель, когнитивистика»:

– Человеческий язык основан на линейном времени и разделении субъекта и объекта. «Я вижу дерево» – субъект, глагол, объект. Но в этой структуре… – Она покачала головой. – Нет ничего, что соответствует «я». И ничего, что соответствует «видеть». Как будто само понятие отдельного наблюдателя не существует.

Юнь вспомнила слова Кьелла: Границы между сознаниями могут быть размыты.

– Может, для них его и не существует, – сказала она. – Если они – единое целое, составленное из миллиардов частей… понятие «я» теряет смысл.

Мира кивнула:

– Мы рассматриваем эту гипотезу. Если так – перевод может быть принципиально невозможен. Мы не можем понять язык, в котором нет категорий, на которых построен наш разум.

Юнь молчала. Мысль была тревожной: они нашли разум – и не могут с ним поговорить. Не из-за технических ограничений, а из-за фундаментальной несовместимости способов думать.

– А если изменить наш способ думать? – спросила она.

Мира моргнула.

– Простите?

– Если человеческий разум не может понять их язык – можем ли мы изменить человеческий разум? Расширить его? Адаптировать?

Тишина за столом. Люди переглядывались – неуверенно, осторожно.

– Теоретически, – сказал Алекс медленно, – нейропластичность позволяет… определённую адаптацию. Но изменить базовые категории мышления – это не выучить новый язык. Это стать кем-то другим.

– Может, именно это и нужно, – сказала Юнь.

Она не знала, откуда пришли эти слова. Не знала, думала ли она так раньше, в прошлые дни, которые забыла. Но они ощущались правильными.

Стать кем-то другим.

Перестать быть собой – чтобы понять их.

Совещание продолжалось ещё час. Обсуждали детали, строили планы, распределяли задачи. Юнь участвовала – задавала вопросы, давала указания, делала вид, что помнит контекст.

К концу она была измотана. Не физически – умственно. Каждое слово требовало усилия, каждое решение – осторожности. Она не знала, какие решения принимала вчера, на прошлой неделе, месяц назад. Всё могло быть миной, которую она заложила и забыла.

Когда все ушли, Сяомэй протянула ей чашку чая – опять жасминовый.

– Вы хорошо держались.

– Я притворялась.

– Вы всегда притворяетесь. И всегда держитесь. – Сяомэй помолчала. – Доктор Юнь, могу я спросить кое-что личное?

– Да.

– Почему вы продолжаете работать? С болезнью… с тем, как трудно вам каждый день… – Она осеклась. – Простите. Это не моё дело.

Юнь смотрела на чай в чашке. Зелёный, как молодые листья. Запах жасмина.

– Потому что если остановлюсь – не будет причины помнить. – Она подняла глаза. – Моя мать играла на рояле. Она говорила: пока ты играешь – музыка существует. Когда останавливаешься – остаётся только тишина.

– Она умерла?

– Когда мне было двенадцать. Рак. – Слова были сухими, привычными. Юнь произносила их много раз – и забывала, и произносила снова. – Я помню её руки на клавишах. Запах жасминовых духов. Музыку, которую она играла. Но не лицо.

– Мне жаль.

– Не надо. – Юнь отставила чашку. – Я забываю её каждый день. Но каждый день – вспоминаю снова. Благодаря этому чаю. Благодаря фотографии. Благодаря записке, которую пишу себе. – Она посмотрела на Сяомэй. – Если они нашли способ не забывать… если их сознания действительно сохранены там, на горизонте событий… может, есть способ сохранить её тоже. Сохранить память о ней – не в моей умирающей голове, а навсегда.

Сяомэй молчала. Что тут скажешь?

– Это эгоизм, – добавила Юнь. – Я знаю. Самое важное открытие в истории – а я думаю о маме.

– Это любовь, – сказала Сяомэй тихо. – Разве это плохо?

Юнь не ответила.

В три часа она пришла в нейролабораторию. Небольшое помещение, заставленное оборудованием: сканеры, интерфейсы, кресла с нейрошлемами. Здесь изучали влияние сигнала на человеческий мозг – пассивно, без прямого контакта.

Юнь села в кресло. Лаборант – молодой парень с сонными глазами – прикрепил электроды к её вискам.

– Стандартная процедура, доктор Юнь?

– Да.

Она не помнила, что делала здесь раньше. Но записка в календаре говорила: «Проверка гипотезы. Не забыть». Может, повторение поможет понять.

Нейрошлем опустился на голову – мягкое давление, лёгкое гудение. На экране перед ней появились данные – хоукинговское излучение, преобразованное в нейростимулирующие паттерны.

– Готова?

– Да.

Сигнал пошёл.

Это было… странно. Не звук, не изображение, не запах – что-то между, что-то, для чего не было слов. Юнь закрыла глаза, и темнота за веками стала не пустой – она наполнилась чем-то. Присутствием.

Они здесь.

Не голос – ощущение. Как будто кто-то стоял рядом, очень близко, и дышал ей в затылок. Не страшно. Просто – рядом.

Юнь увидела – нет, не увидела, скорее почувствовала – структуру. Ту самую, фрактальную. Но не как данные на экране – как часть себя. Она была внутри структуры, и структура была внутри неё.

И тогда она поняла.

Они не мертвы. Они существуют – иначе, чем мы, но существуют. И они слышат. Всё это время – слышат.

Сигнал прервался. Юнь открыла глаза, хватая ртом воздух. Сердце билось быстро, слишком быстро.

– Доктор Юнь? – Лаборант склонился над ней, обеспокоенный. – Всё в порядке?

– Да. – Она села прямо. Руки дрожали. – Да. Просто… интенсивно.

– Хотите остановиться?

– Нет. – Она закрыла глаза. – Ещё раз.

К вечеру Юнь вернулась в каюту. Голова гудела – не болела, просто гудела, как натянутая струна после касания.

Она села за стол и взяла планшет. Открыла файл записки – ту, которую читала утром. И начала писать.

Юнь,

Если ты читаешь это – значит, ты забыла. Как всегда.

Сегодня ты провела сеанс нейростимуляции. Ты почувствовала их. Они настоящие, Юнь. Они там, в чёрной дыре, и они слышат.

Ты не знаешь, что это значит. Никто не знает. Но ты чувствуешь: это важно. Важнее всего, что ты делала раньше.

Они нашли способ не забывать. Может, ты тоже найдёшь.

Не сдавайся.

Она сохранила файл и откинулась на спинку кресла. За иллюминатором плыли звёзды – далёкие, безразличные, вечные.

Одна из них – не звезда. PSR J1847-0130. Чёрная дыра в сорока световых годах. Юнь не могла её видеть – чёрное на чёрном, ничто на фоне ничего. Но она знала, где она находится. Знала, что оттуда – сигнал.

И знала, что завтра забудет.

Слёзы потекли по щекам – тихо, без рыданий. Юнь не стала их вытирать. Она плакала не от горя – от чего-то другого. От осознания, может быть.

Три года жизни, потерянные в тумане болезни. Тысяча утренних пробуждений – и каждое как первое. Тысяча раз заново узнавать, кто ты, где ты, что ты сделала.

И ничего нельзя изменить.

Но там, на горизонте событий – они помнят. Миллиарды лет, и они помнят. Каждую мысль, каждое чувство, каждый миг.

А я теряю маму каждый день.

Юнь взяла фотографию – женщина у рояля, снятая со спины. Руки на клавишах. Чёрные волосы.

– Мама, – прошептала она. – Я не помню твоё лицо. Я не помню твой голос. Но я помню твои руки. И жасмин.

Она поднесла фотографию к груди и закрыла глаза.

Если они нашли способ – может, я тоже найду. Сохранить тебя. Сохранить себя. Не исчезнуть.

Может.