Но сейчас, с дневником прабабки под пальцами, она не могла не замечать. Тепло пульсировало под кожей – ровно, ритмично, как второе сердцебиение. Её левая рука была связана с этой книгой. Как-то. Почему-то.

И книга была связана с ней.

Майя открыла дневник.

Страницы были плотными, желтоватыми, исписанными от руки. Чернила – синие, местами выцветшие до серого. Она перелистнула первую страницу, вторую, третью – записи шли сплошным потоком, без дат, без заголовков. Просто текст, текст, текст.

Почерк был округлым, мягким. Женским. Буквы наклонялись вправо, строки слегка поднимались к концу. Уютный почерк, домашний.

Майя перелистнула ещё несколько страниц – и остановилась.

Почерк изменился.

Не постепенно, как бывает, когда человек устаёт или торопится. Резко. На одной странице – округлые буквы с правым наклоном. На следующей – острые, угловатые, с наклоном влево. Будто писал другой человек.

Но подпись внизу обеих страниц была одинаковой: «И.»

Майя пролистала дальше. Два почерка чередовались без всякой системы – иногда по нескольку страниц одного, потом – переход к другому. Иногда – на одной странице, два столбца рядом, будто диалог.

Она нашла место, где оба почерка присутствовали одновременно. Слева – мягкие буквы:

«Сегодня Зузанна спросила, почему я разговариваю сама с собой. Я сказала – потому что никто больше не слушает. Она посмотрела на меня странно. Дети всегда смотрят так, когда мы лжём».

Справа – острые буквы:

«Ложь – не точное определение. Мы не лжём. Мы упрощаем. Для неё суперпозиция – невозможность. Для нас – норма. Нет смысла объяснять невозможное тем, кто в нём не живёт».

Майя перечитала. Ещё раз. И ещё.

«Для нас суперпозиция – норма».

Суперпозиция. Квантовый термин. Состояние системы, которая одновременно находится в нескольких состояниях – пока не произведено измерение.

Откуда прабабка знала такие слова?

Она листала дальше – быстро, жадно, пытаясь понять. Два почерка спорили, соглашались, дополняли друг друга. Один – практичный, земной, о погоде, о покупках, о том, что Зузанна простудилась и нужно вызвать врача. Другой – абстрактный, теоретический, об уравнениях, о вероятностях, о «границе различимости».

И везде – «мы».

«Мы не спали три ночи подряд».

«Мы получили письмо от М.»

«Мы должны решить, как поступить с дневником».

Никогда – «я».

Майя остановилась на странице, датированной 1973 годом. Первая дата, которую она увидела в этом дневнике.

Мягкий почерк:

«Зузанна родила девочку. Анна. Красивое имя. Простое. Я смотрела на неё через стекло – маленькая, красная, сморщенная. Ничего особенного. И всё же – я чувствовала. Что-то передалось. Не знаю что. Надеюсь, не всё».

Острый почерк, ниже:

«Химеризм не подтверждён. Возможно, поколение отдохнёт. Это было бы оптимальным исходом. Когерентность нестабильна, передача непредсказуема. Лучше, если Анна не узнает».

Анна. Её мать.

Майя почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она знала это ощущение – вестибулярный сбой, дезориентация, симптомы стресса. Но знание не помогало. Руки дрожали, когда она перелистывала страницу.

«Мы сделали всё, что могли. Теперь – ждать. Если следующее поколение будет как Анна – линия прервётся сама. Если нет…»

Дальше – пробел. И потом, другим почерком, тем же годом:

«Если нет – нам придётся вмешаться».

Майя захлопнула дневник.

Руки дрожали. Левая – сильнее правой. Или ей казалось?

Она встала, отошла от стола. Комната вокруг была той же самой – её гостиная, её книжные полки, её растения на подоконнике. Всё на месте. Всё нормально.

Кроме дневника. Кроме тепла, которое она всё ещё чувствовала на кончиках пальцев. Кроме слов, которые она только что прочла.

«Химеризм не подтверждён».

Её прабабка знала. Знала о химеризме, знала о передаче, знала о чём-то, что передаётся из поколения в поколение. И писала об этом двумя почерками, от имени «мы».

Майя посмотрела на свою левую руку.

Тридцать четыре процента чужих клеток. XY-хромосомы в женском теле. Брат, который никогда не родился, но никогда и не умер – потому что часть его жила в ней, в этих пальцах, в этих мышцах, в этой коже.

Она никогда не думала о нём как о ком-то. Химеризм был генетической аномалией, биологическим курьёзом, темой для научных статей. Не личностью. Не сознанием. Не голосом.

Но прабабка писала «мы». Двумя почерками. Семьдесят три года.

Майя вернулась к столу. Села. Положила обе руки на колени – подальше от дневника.

Она должна была думать рационально. Анализировать. Это её работа – смотреть на данные и делать выводы.

Данные: дневник, написанный двумя разными почерками. Разные почерки – разные паттерны мелкой моторики, что может указывать на разные неврологические состояния. Диссоциативное расстройство идентичности? Возможно. Задокументированы случаи, когда альтернативные личности демонстрируют разные почерки, разный тембр голоса, даже разную остроту зрения.

Но диссоциация не объясняла тепло. Не объясняла, почему дневник реагировал на её левую руку. Не объясняла научные термины в записях женщины, родившейся в 1931 году.

Майя потянулась к дневнику – правой рукой. Открыла на случайной странице.

Острый почерк:

«Мера различимости между двумя состояниями определяется через trace distance: D(ρ,σ) = ½Tr|ρ-σ|. Когда D → 0, состояния становятся неразличимыми. Вопрос: что происходит с идентичностью, когда различимость исчезает?»

Формулы. Математические записи. На странице дневника, рядом с заметкой о том, что нужно купить муки и яиц.

Майя закрыла дневник. Открыла снова.

Мягкий почерк:

«Я боюсь. Она говорит, что бояться нечего, что мы – одно, что разделение невозможно. Но я чувствую иначе. Я чувствую, что однажды придётся выбрать – она или я. И я не знаю, кто выберет».

Два голоса. Два страха. Два взгляда на одну жизнь.

Майя провела пальцами по странице – левой рукой, неосознанно. Бумага была тёплой и гладкой. И под этим теплом, под этой гладкостью – что-то ещё. Что-то, что она не могла назвать, но что узнавала.

Молчание.

Странное слово пришло в голову само. Молчание – но не тишина. Не отсутствие звука. Что-то другое.

Майя замерла, прислушиваясь к собственным ощущениям. Её левая рука лежала на странице дневника, пальцы чуть согнуты, ладонь расслаблена. Тепло поднималось от бумаги – ровное, устойчивое.

Но за теплом было ничего.

Как комната, в которой должен кто-то быть – и которая пуста. Как телефон, который звонит и звонит, и никто не берёт трубку. Как вопрос, на который нет ответа – не потому что ответ неизвестен, а потому что тот, кто должен ответить, молчит.

Майя подняла руку и посмотрела на неё. Пальцы, ладонь, линии судьбы, которые она не умела читать. Обычная рука. Её рука.

И не её.

Там кто-то должен быть.

Мысль снова – из ниоткуда. Или из того места внутри, которое она не хотела исследовать.

Тридцать четыре процента клеток. XY-хромосомы. Нерождённый брат-близнец. Она знала это как факт – холодный, научный, безличный. Но сейчас, в тишине своей гостиной, с дневником прабабки перед глазами, факт перестал быть холодным.

Он стал присутствием. Или, точнее – отсутствием присутствия.

Кто-то должен был быть там, в этих клетках, в этих пальцах. Кто-то, чьи гены она носила, чьё тело было частью её тела. Но этот кто-то молчал. Не говорил. Не отвечал.

Может быть – не мог.

Майя встала и прошла в ванную. Включила свет, посмотрела на себя в зеркало.

Высокая, худощавая, резкие черты лица. Тёмные волосы, коротко стриженные – практичность важнее эстетики. Глаза – серо-зелёные, с лёгкой гетерохромией. Левый чуть темнее правого. Она всегда знала об этом, но никогда не придавала значения.

Сейчас она смотрела в эти глаза – разные, неодинаковые – и думала о границах. О картах несуществующих стран. О линиях, которые разделяют клетки с разными генотипами.

Где кончалась она – и начинался он?

Майя подняла левую руку, поднесла к лицу. Кожа на тыльной стороне ладони была чуть бледнее, чем на правой руке. Или ей казалось? Она никогда не сравнивала так внимательно.

Вены – чёткие, синеватые под кожей. Рисунок… такой же, как на правой руке? Она не помнила. Не обращала внимания.

Температура – да, левая рука чуть холоднее. Всегда была холоднее. Это она знала точно.

Майя провела пальцем по вене на левом запястье. Пульс – ровный, спокойный. Её пульс. Только её пульс?

Абсурдная мысль. Нелепая. Антинаучная.

Но она не уходила.

Она вернулась в гостиную. Дневник лежал на столе – закрытый, неподвижный. Обложка в свете лампы снова казалась зелёной, без синих оттенков.

Майя села напротив, не прикасаясь.

Что она знала? Что её прабабка вела дневник двумя почерками. Что эти почерки принадлежали двум разным… кому? Личностям? Частям сознания? Голосам?

Что прабабка знала о химеризме – и связывала его с чем-то, что передаётся из поколения в поколение.

Что дневник был тёплым – необъяснимо, невозможно тёплым.

И что её левая рука чувствовала это тепло сильнее, чем правая.

Майя потянулась к дневнику. Замерла.

Она была учёным. Она должна была исследовать. Но что-то останавливало её – страх? предчувствие? инстинкт самосохранения?

Она думала о маленьком Якубе, чьи образцы лежали сейчас в холодильнике института. Пятилетний мальчик, который не знал, что половина его – это кто-то другой. Который жил, играл, смеялся – и не слышал молчания внутри себя.

А она? Слышала ли она?

Тридцать четыре года. Тридцать четыре года она не слушала. Не хотела слушать.

Может быть, пора было начать.

Майя положила левую руку на дневник.

Тепло пришло сразу – знакомое, ровное, почти успокаивающее. Она закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Не на тепле. На том, что было за ним.

Молчание.

Глубокое, плотное, как вода в колодце. Не пустота – ожидание. Будто кто-то стоял за закрытой дверью и прислушивался. Будто кто-то хотел сказать что-то – и не мог.

Майя открыла глаза.

Её левая рука лежала на обложке дневника, и в этом не было ничего особенного. Обычная рука. Обычная книга.

Но она больше не могла притворяться, что всё обычно.

Там кто-то должен быть.

И этот кто-то молчал.

Часы показывали половину первого ночи. Майя встала, убрала дневник обратно в коробку – не глядя, не прикасаясь больше необходимого. Закрыла крышку. Отнесла в угол комнаты.

Завтра. Она разберётся завтра. После работы. После сна. Когда её голова будет яснее, когда усталость отступит, когда она сможет думать рационально.

Она легла в постель, закрыла глаза. Сон не шёл.

Левая рука лежала поверх одеяла. Майя не убирала её – почему-то казалось важным, чтобы рука была снаружи, на виду. Будто за ней нужно было присматривать.

«Мы так и не спросили, согласны ли они».

Строка из дневника – которую она видела мельком, пролистывая страницы. Острый почерк. Угловатые буквы.

Согласны на что?

Майя повернулась на бок, убрала левую руку под подушку. Закрыла глаза.

В темноте, на границе сна, ей показалось – только показалось, – что рука чуть-чуть потеплела. Самую малость. На долю градуса.

Будто кто-то отвечал.

Она проснулась в четыре утра – резко, без видимой причины. За окном было темно, в комнате – тихо. Всё на месте. Ничего странного.

Кроме того, что её левая рука сжимала угол подушки так крепко, что побелели костяшки.

Майя разжала пальцы. Посмотрела на руку. Обычная рука.

Но на подушке, там, где её пальцы только что были – влажный след. Не от пота. Что-то другое. Майя поднесла руку к лицу, понюхала.

Кисловатый запах. Тот самый, из коробки. Из дневника.

Она встала, включила свет. Осмотрела подушку – небольшое влажное пятно, уже подсыхающее. Осмотрела руку – ничего особенного, никаких порезов или ссадин, откуда могла бы выступить влага.

Но запах был.

Майя прошла в гостиную. Коробка стояла в углу, там, где она её оставила. Закрытая.

Она не стала открывать. Не сейчас. Не посреди ночи, когда мир за окном спит и всё кажется нереальным.

Вместо этого она села на диван и смотрела на коробку. Час, может быть, два. До тех пор, пока за окном не начало светлеть.

Левая рука лежала на колене – неподвижная, послушная. Но Майя чувствовала в ней что-то новое. Не тепло – оно ушло, когда она отошла от дневника. Что-то другое.

Присутствие.

Тихое, почти незаметное. Как шум собственного дыхания, который не замечаешь, пока не прислушаешься. Как биение сердца, которое становится слышным только в полной тишине.

Кто-то был там. В её руке. В её теле. Кто-то, кто молчал тридцать четыре года.

И кто-то, кто только сейчас начинал просыпаться.

Утром она позвонила в институт и сказала, что задержится. Потом сделала кофе – крепкий, без сахара – и села за стол напротив коробки.

Дневник ждал.

Майя не была готова. Не была уверена, что когда-нибудь будет. Но она была учёным, и учёные не отворачиваются от данных, какими бы пугающими они ни были.

Она открыла коробку. Достала дневник. Положила на стол.

Обложка была тёплой.

Майя положила на неё левую руку и открыла первую страницу.