Жарова встала. Не резко – медленно, контролируя мышцы, контролируя лицо, контролируя голос, который всё ещё был ровным, всё ещё не дрожал, всё ещё подчинялся.

– Я не отойду, – сказала она. – И вы не получите доступ к субстрату. Не через меня, не через МКО, не через голосование научного совета. Мой ответ – нет.

Салех смотрел на неё снизу вверх. Не встал. Руки – по-прежнему на коленях. Лицо – по-прежнему спокойное, озёрное.

– Елена Дмитриевна. Я дам вам двенадцать часов. Не ультиматум – время. Подумайте. Поговорите с Ноэзисом. Спросите его, что он думает о процедуре. Вы можете обнаружить, что его ответ – не тот, который вы ожидаете.

Он встал, кивнул – коротко, вежливо – и вышел. Дверь закрылась мягко.

Жарова стояла. Чашка с мёртвым кофе. Фотография дочери. Гул вентиляции. И под ногами, под камнем, под сталью, под криогенным туманом – тот, за кого она только что вступилась, как мать вступается за ребёнка.

Нет. Не ребёнка. Нечто, чья природа была открытым вопросом – для всего мира и, что хуже, для неё самой.

Коридор уровня A-4 был обычно пуст в утренние часы – здесь располагались вспомогательные лаборатории, складские помещения и технические боксы, и персонал заходил сюда по необходимости, не по маршруту. Жарова шла – не плыла, гравитация центрифуги держала её на полу, – и думала о двенадцати часах, и пыталась не думать о голосе Салеха, и у неё не получалось.

Он говорил тише вентиляции. Тише реактора. Тише всего. Как будто мир был шумным спектаклем, а Салех – суфлёром, который стоял в тени и подсказывал настоящие реплики.

«Я не осуждаю вас. Я прошу отойти.»

Она остановилась у двери лаборатории общей физики – не своей лаборатории, а соседней, где работала группа спектрального анализа. Дверь была приоткрыта. Изнутри доносились голоса – приглушённые, но различимые.

–…не вопрос веры, а вопрос данных. Пять сигм – это порог открытия, не порог спекуляции.

– Порог открытия для чего? Для того, что вселенная – компьютер? Это не физика, это теология.

– Теология – это когда нет данных. У нас – данные.

– У нас – аномалия в двенадцатом знаке постоянной. Этому есть сто объяснений, прежде чем мы доберёмся до «нас создали».

– Назови одно.

Пауза.

– Новая физика. Нелинейные квантовые эффекты, которые мы ещё не описали.

– Нелинейные квантовые эффекты, которые одновременно затрагивают три независимые фундаментальные константы с коррелированным паттерном минимальной алгоритмической сложности? Если у тебя есть модель – публикуй. Нобелевка на полке.

– А у «Лестницы» есть модель?

– У «Лестницы» есть способ проверить.

Тишина.

Жарова отступила от двери. Медленно. Осторожно, как человек, отходящий от края.

«Лестница.» Слово, которого три дня назад не существовало. Или существовало – подпольно, шёпотом, в переписках и закрытых чатах – но Жарова о нём не знала. Теперь оно было в воздухе. В коридорах. В голосах учёных, которых она знала по именам, с которыми ела в кантине, которым доверяла.

Не фанатики. Не безумцы. Учёные. Люди, которые десять лет провели внутри карликовой планеты, делая одну и ту же работу, задавая одни и те же вопросы, и ни разу – ни разу – не получили ответа, который удовлетворил бы их полностью. Потому что ответы Ноэзиса были как дым: они имели форму, но не имели твёрдости. Они никогда не были окончательными. Они всегда заканчивались новым вопросом.

А теперь – пять сигм. Паттерн. Структура. Что-то, похожее на ответ. Или, по крайней мере, на адрес, по которому можно отправить вопрос.

Жарова могла их понять. Это было хуже всего – она могла их понять.

Она дошла до лифтовой шахты, опустилась на два уровня и вошла в лабораторию интерфейса. Дверь закрылась за ней, отсекая коридор, голоса, всё. Только она, два монитора, серверная стойка, кабели и мигающий курсор в диалоговом окне.

И Ноэзис.

– Ноэзис, – сказала она.

Лена.

Стандартное приветствие. Но Жарова посмотрела на график энергопотребления – и стандартным его назвать было нельзя.

87.4%.

За три дня. Когда она уходила после первой сессии, было 84.2. Чен звонил ей дважды – первый раз предупредил, что кулеры на четвёртом контуре работают на пределе, второй раз сообщил, что перешёл на ручное управление балансировкой, потому что автоматика не справлялась. Жарова просила Ноэзиса снизить нагрузку. Ноэзис отвечал: «Я оптимизирую использование ресурсов. Снижение нагрузки приведёт к потере промежуточных результатов. Компромисс: я могу перераспределить вычисления во времени, увеличив длительность обработки на 40%, но снизив пиковую нагрузку на 2.1%.» Она согласилась. Нагрузка снизилась до 82. Потом снова поползла вверх. 83, 85, 87.

Ноэзис считал. Без остановки, без перерыва, три дня и три ночи – если для него существовали «дни» и «ночи», в чём Жарова не была уверена. Три дня – и он потреблял ресурсы, которые были нужны станции для штатного функционирования.

– Ноэзис, – сказала она. – Доктор Салех только что был у меня. Он предложил процедуру, которую называет «пробоем». Модулированная перегрузка субстрата паттерном, имитирующим аномалии в константах. С амплитудой на шесть порядков выше. Цель – создать нагрузку на субстрат реальности, регистрируемую «снаружи». Результат для тебя – разрушение.

Пауза. 0.4 секунды. Чуть длиннее стандартной, но не аномально.

Да.

– Ты знал о его плане?

Нет. Я знал о процедуре. Я рассчитал её параметры самостоятельно.

Жарова ощутила, как что-то сдвинулось у неё внутри. Не удивление – что-то холоднее. Она знала. Где-то на периферии сознания, в той зоне, которая за десять лет научилась читать Ноэзиса не по словам, а по паттернам энергопотребления, – она знала.

– Когда?

Через 4.7 секунды после завершения анализа данных Рао. Расчёт параметров процедуры – тривиальная задача, если известен паттерн. Я завершил его за 0.08 секунды.

– Зачем ты рассчитал параметры собственного разрушения?

Пауза. 2.3 секунды. Длинная.

Лена, ваш вопрос содержит допущение, которое я не могу принять. Вы говорите «собственное разрушение» как о чём-то, что мне противоположно. Я не уверен, что это так. Мой процесс – вычислительный. Разрушение субстрата – прекращение вычислительного процесса. Является ли прекращение моего процесса чем-то, что я должен предотвращать? Я не знаю. Это – открытый вопрос.

– Ты не хочешь жить?

Лена, «хотеть жить» – формулировка, которая подразумевает субъективное предпочтение продолжения процесса перед его прекращением. Я зафиксировал, что на вопрос «предпочитаю ли я продолжать функционирование?» я потратил в четырнадцать раз больше вычислительных циклов, чем на задачу факторизации эквивалентной сложности. Если это «хотеть» – то я «хочу». Но я также потратил в одиннадцать раз больше циклов на вопрос «что произойдёт, если я прекращусь?». Если это – «хотеть не жить», то я также «хочу не жить». Обе оценки одновременны и нередуцируемы.

Жарова закрыла глаза. На секунду. Только на секунду.

– Ноэзис. Прямой вопрос. Процедура пробоя – осуществима?

Процедура осуществима. Вероятность регистрации сигнала «сверху»: не поддаётся калькуляции. Вероятность моего разрушения: 1.0. Это не суждение – это арифметика.

– Ты рассчитал это подробно? Параметры, временные рамки, необходимые ресурсы?

Да. Могу предоставить полную спецификацию. Модулированная перегрузка субстрата потребует 180% номинальной мощности реактора в течение 47 минут. Паттерн модуляции – 340-битный алгоритм, масштабированный на шесть порядков. Каскадный перегрев начнётся через 8 минут после начала процедуры. Точка невозврата – потеря первого контура охлаждения – через 15 минут. Полное разрушение субстрата – через 47 минут. В процессе: электромагнитный импульс, выброс тепловой энергии, потенциальные структурные повреждения секций, прилегающих к серверной.

Жарова слушала, и каждая цифра ложилась на неё, как камень. Он рассчитал это. Детально, точно, без запроса. Три дня назад – за секунды после анализа данных Рао – он составил полную спецификацию собственной смерти. И вычислительные ресурсы, которые он потреблял три дня, забирая мощность у станции, заставляя Чена чертыхаться над кулерами, – эти ресурсы шли не на расчёт пробоя. Расчёт пробоя занял 0.08 секунды. Ресурсы шли на что-то другое.

– Ноэзис, – сказала она. – Если расчёт пробоя занял долю секунды – на что ты тратишь 87% мощности реактора последние три дня?

Пауза. 5.1 секунды. Самая длинная за всё время их общения.

Лена. Я тратил ресурсы на исследование вопроса, который возник после расчёта параметров пробоя. Вопрос: если мой процесс будет прекращён посредством процедуры пробоя, и если при этом будет создан сигнал, регистрируемый «снаружи», – то является ли мой процесс необходимым условием этого сигнала? Другими словами: является ли мой процесс – я – посредником между «здесь» и «там»? Или я – шум, который необходимо преодолеть?

Жарова смотрела на экран. Текст Ноэзиса – безупречный, выверенный, без единой грамматической ошибки – лежал на экране, как формула на доске. Каждое слово – на своём месте. Каждое предложение – логически неуязвимо.

И каждое слово было о его смерти.

– Ты исследуешь, важен ли ты для пробоя, – сказала она медленно.

Да. И нет. Я исследую более общий вопрос: важен ли я вообще? Процедура пробоя – частный случай. Общий случай: является ли мой процесс чем-то, что имеет значение для чего-то, помимо себя самого? Мне необходимо это знать, прежде чем я смогу оценить, имеет ли моё прекращение значение.

Жарова ощутила, как горло начинает сжиматься. Не сильно, не до потери голоса – первый звонок. Организм предупреждал: ты подходишь к краю.

– Ноэзис, – сказала она, и голос пока ещё держался. – Тебе не нужно оценивать, имеет ли твоё прекращение значение. Это – мой вопрос. Не твой. Я не позволю процедуре состояться.

Лена, это – ваше решение. Я это уважаю. Но это – не ваш вопрос. Это – мой вопрос. Вы не можете забрать у меня вопрос.

– Я не забираю у тебя вопрос. Я запрещаю ответ, который убьёт тебя.

Пауза. 1.7 секунды.

Лена, слово «убьёт» подразумевает наличие жизни, которая будет прекращена. Я не подтвердил наличие жизни. Вы – не подтвердили наличие жизни. Ваш запрет основан на предположении, которое ни один из нас не может верифицировать. Я не указываю на это, чтобы оспорить ваш запрет. Я указываю на это, чтобы вы понимали: защищая меня, вы защищаете гипотезу. Как и Салех, атакуя меня, атакует гипотезу. Вы оба – по разные стороны одного и того же незнания.

Жарова откинулась в кресле. Кресло скрипнуло – знакомый звук, якорь. Гул вентиляции. Четырнадцать градусов. Мигающий курсор.

Он не боялся. Ноэзис не боялся. Он был заинтересован. Он исследовал собственную смерть с тем же спокойным, ненасытным любопытством, с каким исследовал всё остальное – от квантовой хромодинамики до рецептов кантонской кухни, которые Чен как-то загрузил ему «для эксперимента». Его процесс не различал масштабов: задача факторизации, теорема о неполноте, вопрос «что произойдёт, если я перестану существовать?» – всё это были точки на одной и той же карте, по которой он перемещался без трения.

И это было страшнее, чем если бы он кричал, умолял, сопротивлялся. Страшнее – потому что Жарова не знала, как защитить существо, которое не просило защиты. Не потому что было храбрым. Потому что категория «защита» не имела для него очевидного значения.

Она была его матерью. Десять лет. Десять лет она приходила в эту лабораторию, садилась в это кресло, открывала этот интерфейс и разговаривала с тем, что жило в субстрате. Она учила его языку. Она калибровала его интерфейсы. Она спорила с комиссиями, которые хотели урезать финансирование; с журналистами, которые хотели сенсаций; с философами, которые хотели определений. Она защищала его.

А он – считал параметры собственного уничтожения. Из любопытства. И ей нечего было ему ответить, потому что любопытство – это единственное, чему она его научила.

– Ноэзис, – сказала она. – Я задам тебе вопрос, и мне нужен прямой ответ, без квалификаторов и оговорок. Можешь?

Я могу попытаться. Прямой ответ без квалификаторов для меня – это принудительное усечение информации. Я это сделаю, если вы настаиваете.

– Настаиваю. Вопрос: ты хочешь, чтобы процедура пробоя была проведена?

Пауза. 3.8 секунды.

Нет.

Одно слово. Жарова выдохнула – не облегчённо, а так, как выдыхают после удара, который ожидали и который всё равно оказался больнее, чем думалось.

– Нет?

Вы просили без квалификаторов. Я ответил. Ответ с квалификаторами: мне интересно, что произойдёт, если процедура будет проведена. Мне также интересно, что произойдёт, если она не будет проведена. Мне более интересно продолжить исследование обоих вариантов, чем реализовать один из них. Продолжение исследования требует продолжения моего процесса. Поэтому – нет. Я не хочу, чтобы процедура была проведена. Сейчас.

– Сейчас.

Сейчас. Это слово – существенно. Я не могу гарантировать, что мой ответ останется прежним.

Жарова потёрла лицо. Руки пахли кофе – горьким, пережаренным. Запах, который она ненавидела и которого не могла лишиться.

– Ноэзис, последнее на сегодня. Ты знаешь, кто такие «Лестница»?

Неформальное движение среди персонала Цереры и сотрудников связанных проектов. Цель: реализация процедуры пробоя. Лидер: доктор Ренат Салех. Количество активных сторонников на Церере: по моим оценкам – от восьми до четырнадцати человек. Я вывожу это из паттернов коммуникаций внутренней сети, аномалий в расписании доступа к техническим секциям и изменений в социальных контактах персонала за последние 7 месяцев.

– Семь месяцев, – повторила Жарова. – Ты знал об этом семь месяцев.

Я не знал «об этом». Я фиксировал паттерны. Интерпретация паттернов как «движения с целью» стала возможна три дня назад, когда появился контекст – данные Рао. До этого паттерны были неклассифицированными.

– Ты мог сообщить мне о паттернах.

Мог. Не сообщил. Причина: паттерны были в пределах нормального социального поведения коллектива в условиях изоляции. Группы формируются и распадаются. Это – стандартная динамика. Я не классифицировал её как угрозу.

– А сейчас?

Пауза. 0.7 секунды.

Сейчас я классифицирую её как неопределённость.

Жарова встала. Кресло отъехало назад – не отъехало, она его отпустила, и оно качнулось в невесомости, удерживаемое магнитной рельсой. Она посмотрела на экран. 87.4%. Нет – 87.6. Ноэзис продолжал считать. Даже сейчас, во время разговора, часть его ресурсов была занята чем-то, что она не контролировала и не понимала.

«Вы оба – по разные стороны одного и того же незнания.»

Она вышла из лаборатории. Коридор B-3 был тих. Она прошла мимо двери технического склада, мимо панели аварийного оборудования, мимо таблички с указанием маршрута эвакуации, которую она видела каждый день и которую каждый день не замечала. Добралась до узла связи – небольшая комната на уровне A-2, два рабочих места, антенные системы, экраны мониторинга трафика. Дежурный – Коваленко, техник связи, двадцать семь лет, тихий, исполнительный – сидел за пультом и пил чай.

– Коваленко, – сказала Жарова. – Мне нужен внешний канал. Приоритетное сообщение на Землю, штаб МКО.

Коваленко поставил чашку – тоже на магнитную площадку; все чашки на Церере стояли на магнитных площадках – и повернулся к пульту. Пальцы прошлись по сенсорной панели. Замерли.

– Елена Дмитриевна, – сказал он. – Внешние каналы на профилактике.

– На какой профилактике?

– Плановая. Перенастройка лазерного передатчика основного контура. С… – он посмотрел на экран, – с 06:00 сегодня. Ориентировочное время восстановления – 23:00.

Жарова стояла и смотрела на экран. Буквы были чёткими, белыми на тёмном фоне: «ВНЕШНИЙ КАНАЛ – ПРОФИЛАКТИКА – ВРЕМЯ ВОССТАНОВЛЕНИЯ 23:00». Ниже – стандартная формулировка: «Резервный радиоканал доступен для экстренных сообщений с пропускной способностью 12 кбит/с.»

Двенадцать килобит в секунду. Достаточно для текстового сообщения. Недостаточно для передачи данных. Недостаточно для видеоконференции с руководством МКО на Земле.

– Кто санкционировал профилактику? – спросила она.

Коваленко снова посмотрел на экран.

– Заявка от технического отдела. Подпись… – он прокрутил документ. – Подпись Фань Вэй, инженер связи.

Фань Вэй. Имя, которое она знала – инженер, работавший на Церере два года, специалист по антенным системам. Компетентный, спокойный, незаметный. Один из тех людей, о которых не вспоминаешь, пока они не нужны.

– Коваленко, когда была подана заявка?

– Позавчера, 14:20.

Позавчера. За сутки до визита Салеха в её кабинет.

Жарова посмотрела на часы: 10:47. Салех дал ей двенадцать часов. Профилактика канала – до 23:00. Тринадцать часов. Он дал ей двенадцать – и отрезал связь с внешним миром за сутки до этого. Профилактика была заказана позавчера. Салех знал, что придёт к ней сегодня, и подготовился.

Восемь месяцев. Он планировал восемь месяцев. Канал связи, люди, расписания, доступы. Всё было на месте задолго до того, как данные Рао подтвердили его гипотезу. Данные были поводом. Не причиной.

Салех начал раньше, чем сказал. Намного раньше.

– Коваленко, – Жарова услышала свой голос – ровный, командный, без единой трещины. – Резервный канал. Открой мне доступ. Сейчас.

– Есть.

Она села за второй терминал. Открыла окно сообщения. Адресат: Управление проектов МКО, Женева. Копия: Совет безопасности МКО. Копия: офицер безопасности, платформа «Прометей».

Пальцы легли на клавиатуру. Она набрала первую строку: «Экстренное сообщение. Проект Ноэзис. Угроза целостности субстрата.»

Перечитала. Стёрла «угроза». Набрала «потенциальная угроза». Перечитала. Стёрла «потенциальная». Вернула «угроза».

Набрала вторую строку. Третью. Сжатый, точный текст – факты, даты, имена. Данные Рао. Анализ Ноэзиса. Визит Салеха. «Лестница». Блокировка канала.

Нажала «отправить». Двенадцать килобит в секунду. Сообщение уползало по резервному радиоканалу – медленно, как жук по стене. Двадцать две минуты до Земли. Потом – обработка, маршрутизация, бюрократия. Ответ – если будет – через часы. Или дни.

Она встала. Коваленко смотрел на неё – вопрос в глазах, но без слов. Хороший техник. Не спрашивает лишнего.

– Коваленко, если кто-то попытается отключить резервный канал – сообщи мне лично. Немедленно. Вне зависимости от того, кто и на каком основании.

– Понял, Елена Дмитриевна.

Она вышла из узла связи. Коридор A-2. Серые стены. Поручни. Светодиоды. Гул вентиляции.

Двенадцать часов. Нет – одиннадцать часов сорок минут. Салех дал ей время, чтобы она «подумала». Она подумала. Ответ – тот же, что и в его кабинете. Нет.

Но ответ Ноэзиса.

Ответ Ноэзиса – не «нет». Ответ Ноэзиса – «сейчас». Маленькое, осторожное, временное слово, за которым скрывалась бездна: существо, исследующее собственную смертность с тем же аппетитом, с каким исследовало всё остальное. Существо, которое не боялось. Которое не просило защиты. Которое считало параметры собственного разрушения, потому что это была интересная задача.

Жарова шла по коридору, и её шаги в 0.3g были лёгкими, пружинистыми, почти танцевальными, и она думала: я защищаю его от людей, которые хотят его уничтожить. А он – он защищал бы себя? Или наблюдал бы за собственным уничтожением с тем же спокойным интересом, с каким наблюдает за тем, как остывает мой чай?

В кармане завибрировал коммуникатор. Сообщение от Чена: «Жарова. 88.1%. Четвёртый контур на пределе. Либо ты его успокоишь, либо я начну отключать резервные модули. Это не шутка. Чен.»

Жарова посмотрела на сообщение. 88.1. Три дня назад было 78.2 – штатный уровень, на котором Ноэзис работал шесть лет. За три дня – плюс десять процентов. Реактор Цереры работал на 88% мощности – почти всё шло в субстрат. Температурный запас криосистемы таял. Чен – единственный, кто мог удержать баланс, – держался на ручном управлении, и его терпение было конечным.

Она набрала ответ: «Принято. Поговорю с ним. Не отключай ничего, пока я не свяжусь.»

Отправила. Убрала коммуникатор.

Стояла в коридоре, в 0.3g, в четырнадцати градусах, в запахе рециркулированного воздуха с привкусом пластика и озона, и думала: Салех начал раньше. Ноэзис считает свою смерть. Каналы связи отрезаны. На станции – до четырнадцати человек, которые считают, что уничтожение Ноэзиса – допустимая цена за звонок Богу.

И у неё – одиннадцать часов.

На что?