Или не изменился. Возможно, это артефакт. Возможно, она увидела закономерность там, где её нет, – как сотни искателей внеземного разума до неё, принимавших шум за сигнал, случайность за послание.

Но тело говорило ей другое. Тело, которое слушало вибрации тридцать четыре года, с того дня в подвале с стиральной машиной. Тело, которое научилось различать структуру и хаос задолго до того, как мозг смог облечь это различие в слова.

Там что-то было.

Что-то в данных системы Кеплер-442. Что-то, что повторялось. Что-то, что имело ритм.

1-2-1-1-3.

И под этим – глубже, сложнее – что-то ещё. Тени паттернов. Слои структуры, уходящие вглубь, как геологические страты.

Лина не знала, что это. Не знала, откуда. Не знала, почему именно она – глухая женщина с тактильным интерфейсом, работающая над «мусорными данными» в три часа ночи, – обнаружила это первой.

Но она обнаружила.

И теперь нужно было решить, что делать дальше.

Она думала о том, чтобы позвонить Маркусу.

Маркус Вэй. Её ментор. Человек, который поверил в неё двадцать лет назад, когда она была странной глухой аспиранткой, которую никто не хотел брать. Который научил её не извиняться за свою инаковость. Который сказал: «Твоя глухота – не недостаток. Это другая настройка. Может быть, ты услышишь то, что мы все пропускаем».

Пророческие слова. Или ироничные – зависело от того, права ли она насчёт паттерна.

Но было пять утра. Маркус жил в Пекине – там сейчас полдень, рабочее время. Можно было позвонить.

Лина не стала.

Не потому, что не доверяла ему. Маркус был единственным человеком в мире, которому она доверяла безусловно – даже больше, чем Томасу. Томас любил её, но Маркус понимал. Это разные вещи.

Она не позвонила, потому что не была готова.

Пока это была её тайна – хрупкая, неопределённая, возможно, иллюзорная – она принадлежала только ей. Стоило рассказать Маркусу, и запустится механизм: проверки, перепроверки, комитеты, отчёты. Даже если всё подтвердится – или особенно если подтвердится – Лина потеряет контроль над собственным открытием.

Она ещё не знала, открытие ли это. Ей нужно было больше данных. Больше времени. Больше уверенности.

Лина встала из кресла – тело протестовало, каждый сустав ныл от долгого сидения. Она прошлась по лаборатории, разминая плечи, вращая головой. Потом налила себе воды из кулера – холодной, почти ледяной, отрезвляющей.

Мысли постепенно упорядочивались.

Ей нужно было сделать несколько вещей. Первое – дождаться результатов поискового скрипта. Если паттерн 1-2-1-1-3 появлялся в архивных данных, это подтвердит, что он не артефакт последних месяцев. Второе – проверить данные других детекторов независимо. Третье – поискать в литературе, не описывал ли кто-то похожие феномены раньше.

Третье она могла сделать прямо сейчас.

Лина вернулась к столу, открыла базу научных публикаций. Начала вводить запросы: «орбитальные резонансы гравитационные волны», «периодические сигналы LIGO», «Кеплер-442 аномалии».

Результаты появлялись – десятки статей, сотни. Она просматривала абстракты, открывала полные тексты, искала упоминания о чём-то похожем.

Ничего.

Орбитальные резонансы изучались много, но в контексте радионаблюдений, не гравитационных волн. Периодические сигналы LIGO – все относились к известным источникам: пульсарам, вращающимся парам компактных объектов. Система Кеплер-442 упоминалась в десятках статей об экзопланетах, но ни одна не говорила об аномалиях в орбитальной механике.

Это могло означать две вещи. Либо Лина нашла что-то новое – что-то, чего никто не видел раньше. Либо она видела то, чего нет, – и другие исследователи просто не тратили время на описание того, как они не нашли несуществующий сигнал.

Оба варианта казались одинаково вероятными.

И одинаково страшными.

Семь утра. Лаборатория начала оживать.

Первым пришёл Юрий – техник, отвечавший за серверную инфраструктуру. Он кивнул Лине, не удивившись, что она здесь: все знали, что Чэнь работает по ночам. Потом появилась Фатима из группы обработки данных, потом ещё кто-то – Лина не запомнила имени, молодой парень, стажёр, кажется.

Она не разговаривала с ними. Кивала в ответ на приветствия, отворачивалась к экрану. Они привыкли – Чэнь всегда была замкнутой, странной, той-самой-глухой-которая-сидит-на-мусорных-данных.

Лина знала, что о ней говорят. Не потому, что подслушивала – как бы она могла? – а потому, что видела. Взгляды, которые скользили мимо неё. Разговоры, которые замирали, когда она входила в комнату. Улыбки – вежливые, пустые, предназначенные для человека, которого не считают равным.

Она давно перестала обращать на это внимание. Или научилась не показывать, что обращает.

В восемь сорок три пришло уведомление: скрипт завершил работу.

Лина открыла результаты, и мир вокруг неё перестал существовать.

Паттерн 1-2-1-1-3 присутствовал в данных с момента запуска LIGO-3 – почти девять лет. Не непрерывно: он появлялся и исчезал, иногда отсутствуя месяцами, потом возвращаясь. Но когда появлялся – сохранял те же параметры. Тот же интервал – 847 секунд. Та же интенсивность. Та же структура.

Девять лет.

Лина смотрела на график временно́го распределения – синяя линия, петляющая через годы. Всплески и провалы, как кардиограмма чего-то огромного и далёкого.

Это не мог быть артефакт. Не девять лет. Не на всех детекторах сети. Не с такой стабильностью параметров.

Что-то в системе Кеплер-442 генерировало этот сигнал. Что-то реальное. Что-то… Лина не хотела заканчивать эту мысль, но она закончилась сама.

Что-то искусственное?

Нет. Рано. Слишком рано для таких выводов. Естественные процессы могут быть регулярными. Пульсары регулярны. Орбиты регулярны. Сейсмические колебания некоторых звёзд регулярны.

Но 1-2-1-1-3?

Один-два-один-один-три?

Какой естественный процесс порождает такую асимметричную последовательность? Какая физика создаёт паттерн, где число повторений меняется не монотонно – один, потом два, потом снова один, потом снова один, потом три?

Лина не знала.

И это незнание было хуже любого ответа.

Она пошла домой в десять утра.

Не потому, что хотела – потому, что больше не могла сидеть в лаборатории. Стены давили, воздух казался слишком плотным, взгляды коллег – слишком любопытными. Ей нужно было пространство. Тишина другого качества – не лабораторная, а домашняя.

Её квартира находилась в двадцати минутах пешком – маленькая, на верхнем этаже старого дома. Одна комната, кухонный угол, ванная размером со шкаф. Лина арендовала её три года назад, когда переехала в Женеву, и с тех пор почти не меняла обстановку. Стол, стул, кровать, книжные полки вдоль стен. Минимализм по необходимости: у неё не было вещей, которые стоило бы выставлять напоказ.

На столе стоял второй интерфейс – домашний, подаренный Томасом вместе с первым. «На случай, если захочешь работать из дома», – сказал он тогда. Она работала из дома редко: лаборатория была ближе к данным, ближе к оборудованию, ближе к тому, что делало её работу осмысленной.

Но сегодня…

Лина подошла к окну. Отсюда был виден кусочек озера – серо-голубая полоска между крышами. Облака отражались в воде, превращая её в зеркало неба.

Она думала о том, что должна чувствовать.

Волнение? Страх? Эйфорию? Что чувствуют люди, когда обнаруживают что-то, что может изменить всё?

Лина чувствовала усталость. Глубокую, костную, пропитавшую каждую клетку тела. И под усталостью – что-то ещё. Не эмоция – скорее, изменение давления. Как перед грозой, когда воздух становится плотнее, и ты знаешь, что сейчас что-то случится, но не знаешь что.

1-2-1-1-3.

Последовательность крутилась в голове, как обрывок навязчивой мелодии. Она пыталась отвлечься – приняла душ, съела что-то из холодильника (не помнила что), легла на кровать. Но числа не уходили.

Один-два-один-один-три.

В конце концов, она встала и надела домашний интерфейс. Не для работы – для успокоения. Иногда прослушивание данных помогало ей расслабиться, как других людей успокаивала музыка или белый шум.

Она загрузила архив звёзд – не Кеплер-442, а случайную выборку: Сириус, Вега, Альтаир. Знакомые системы, известные параметры. Гравитационный фон галактики, переведённый в вибрации.

Хаос был мягче, чем ночью. Может быть, потому что она устала. Может быть, потому что искала не сигнал, а покой.

Она закрыла глаза и позволила ощущениям захватить себя.

Космос был полон шума. Это был первый урок, который она выучила, когда начала работать с LIGO-3. Вселенная не молчала – она кричала, шептала, гудела на миллиарде частот одновременно. Гравитационные волны от столкновений, произошедших миллиарды лет назад, всё ещё путешествовали сквозь пространство, накладываясь друг на друга, интерферируя, создавая бесконечную симфонию.

Бессмысленную симфонию. Случайную. Хаотичную.

Или не хаотичную?

Лина нахмурилась. В фоновом шуме звёзд что-то было не так. Что-то – очень слабое, на грани восприятия – казалось слишком регулярным.

Она открыла глаза, проверила настройки. Загрузка была правильной: случайная выборка, никакой связи с Кеплер-442.

Закрыла глаза снова. Сосредоточилась.

Там. В шуме Сириуса. Едва уловимый ритм – не 1-2-1-1-3, что-то другое. Медленнее, сложнее, почти неразличимое.

Она переключилась на Вегу. Другой ритм. Тоже слабый, тоже на грани.

Альтаир. То же самое.

Лина сняла интерфейс. Её руки дрожали – от усталости или от чего-то ещё.

Это было невозможно. Три разные звезды, три разных направления, три разных расстояния – и во всех трёх какая-то структура в шуме?

Она слишком устала. Мозг генерировал паттерны там, где их нет, – классическая апофения, о которой писал Давид Росс. Нужно было поспать. Отдохнуть. Потом посмотреть свежим взглядом.

Но она не могла.

Она вернулась к интерфейсу. Загрузила данные ещё десятка звёзд – случайных, из разных частей неба. Слушала каждую по несколько минут.

В некоторых было что-то. В некоторых – ничего. Или она не могла различить.

Три часа спустя она сидела на полу, привалившись спиной к кровати, и смотрела в потолок.

Либо она сходила с ума. Либо… либо что?

Либо во вселенной было что-то, чего не должно быть. Структура в шуме. Ритм в хаосе. Паттерны там, где их никто не искал, – потому что никто не предполагал, что они существуют.

1-2-1-1-3.

И под этим – слои. Много слоёв. Много звёзд. Много… чего?

Лина не знала. Она была слишком уставшей, слишком потрясённой, слишком напуганной, чтобы строить гипотезы.

Но она знала одно: завтра она пойдёт к Маркусу.

Если это открытие – он должен увидеть первым. Если это безумие – он скажет ей правду.

В любом случае, она больше не могла нести это одна.

Она заснула прямо на полу, не раздеваясь, с перчатками интерфейса на коленях.

Ей снился космос. Не чёрный и пустой, каким она его представляла в детстве, а наполненный вибрациями – густой, текучий, как вода в океане. Она плыла сквозь эти вибрации, и они проходили через неё, несли её куда-то.

1-2-1-1-3.

Ритм бился вокруг неё – или внутри неё, она не могла отличить. Он становился громче с каждым ударом, из едва заметного превращаясь в оглушительный.

ОДИН-ДВА-ОДИН-ОДИН-ТРИ.

Она хотела закричать, но у неё не было голоса. Хотела проснуться, но что-то держало её в этом месте – в этом океане вибраций, среди ритмов, которые звучали всё громче.

И тогда она увидела.

Не глазами – тем чувством, которое было глубже зрения. Она увидела структуру космоса, скелет вселенной, проступающий сквозь хаос. Галактики выстраивались в линии, звёзды образовывали паттерны, всё было связано со всем – и всё это вибрировало, пульсировало, говорило.

Говорило на языке, которого она не знала.

Но которого хотела знать.

Лина проснулась от луча солнца, упавшего ей на лицо.

Она лежала на полу – жёстко, неудобно, тело ныло от неправильной позы. За окном было утро – позднее, судя по положению солнца. Она проспала несколько часов, может быть, больше.

Память возвращалась медленно. Данные. Паттерн. Бессонная ночь. Поиск в архивах. Странные ритмы в шуме других звёзд.

Сон.

Лина села, потёрла лицо руками. Сон был просто сном – продуктом переутомлённого мозга, перегруженного новой информацией. Ничего мистического, ничего пророческого.

Но ощущение осталось. Ощущение, что она стоит на краю чего-то огромного. Что мир – или её понимание мира – вот-вот изменится безвозвратно.

Она встала, подошла к окну. Женева жила своей обычной жизнью: машины, люди, трамваи. Солнце отражалось в окнах домов на противоположной стороне улицы.

Восемь миллиардов человек на планете. Восемь миллиардов жизней, забот, надежд, страхов. Никто из них не знал того, что знала она.

Лина не была уверена, что сама знает.

Но она собиралась выяснить.