Глава 3: Экипаж

Орбитальная станция «Архимед», центр подготовки экспедиции 3 ноября 2156 года

Досье лежали передо мной веером – двадцать три папки, двадцать три жизни, сжатые до цифр, дат и характеристик. Лучшие из лучших: астронавты, учёные, инженеры, прошедшие первичный отбор из четырёх тысяч кандидатов. Элита человечества, готовая провести сорок лет в консервной банке ради шанса увидеть то, чего никто не видел.

Или умереть, пытаясь.

Комиссия по отбору состояла из пяти человек: я – как научный руководитель экспедиции; адмирал Ковальски – представитель Космического командования; доктор Эрнандес – глава медицинской службы; Хелена Вострикова – наблюдатель от Консорциума; и председатель Ямамото – от Совета Человечества. Пять голосов, пять повесток дня, пять разных представлений о том, каким должен быть идеальный экипаж.

Мы заседали уже третий день. За окном конференц-зала медленно поворачивалась Земля – безразличная к нашим спорам, решениям, надеждам.

– Следующий кандидат, – объявил Ямамото, сверяясь со списком. – Джамаль Орсини, капитан. Командный опыт – двадцать три года. Семь межпланетных миссий, включая первую экспедицию к системе Тау Кита.

Голограмма в центре стола ожила, показывая лицо: мужчина за шестьдесят, седой, морщинистый, с глазами, которые видели слишком много. Шрамы на руках – следы сотен ремонтов в условиях, где ошибка означала смерть. Спокойное выражение человека, который давно перестал бояться.

– Пригласите его, – сказала я.

Джамаль Орсини вошёл в комнату так, как входят люди, привыкшие к командованию: уверенно, но без показухи. Он был ниже, чем я представляла по записям, – сказывались годы в условиях пониженной гравитации. Но в его движениях чувствовалась сила, не физическая – внутренняя. Сила человека, который знает, кто он такой.

Он сел напротив нас, сложил руки на столе. Ждал.

– Капитан Орсини, – начал Ямамото, – благодарим вас за согласие участвовать в отборе. У комиссии есть несколько вопросов.

Орсини кивнул. Его лицо оставалось неподвижным.

Ковальски, как обычно, взял инициативу:

– Капитан, ваш послужной список безупречен. Но я хочу понять мотивацию. Вам шестьдесят один год. Экспедиция займёт минимум восемьдесят лет – сорок туда, сорок обратно. Даже с учётом криосна, вы вернётесь глубоким стариком. Если вернётесь. Почему вы хотите лететь?

Пауза. Орсини посмотрел на адмирала – прямо, без вызова.

– Потому что хочу умереть в движении, – сказал он. – А не в кресле.

Молчание повисло над столом. Ковальски нахмурился.

– Это не ответ.

– Это единственный ответ, который у меня есть, адмирал.

Я подалась вперёд, привлекая внимание.

– Капитан Орсини, я читала ваше досье. Ваши родители выбрали «мягкий уход» в 2138 году. Ваша сестра – в 2144-м. Ваш сын Маркос – в 2151-м.

Что-то промелькнуло в его глазах – не боль, скорее, тень боли, давно ставшая частью ландшафта.

– Да, – сказал он. – Это так.

– Вся ваша семья. Все выбрали уйти добровольно.

– Не все. – Он чуть наклонил голову. – Я ещё здесь.

– Почему?

Он не ответил сразу. Смотрел на свои руки – шрамы, мозоли, следы жизни, прожитой в работе.

– Мой сын, – начал он наконец, – оставил записку. Он написал: «Папа, я просто устал хотеть. Это не плохо. Это честно». – Орсини поднял глаза. – Я понял его. Понял всех – родителей, сестру, сына. Они не были больны. Они не сдались. Они просто… закончили.

Он выпрямился в кресле.

– Но я не закончил. Не знаю почему – может, я тупее, может, упрямее. Но каждое утро я просыпаюсь, и у меня всё ещё есть вопросы. Вещи, которые хочу увидеть. Дороги, которые хочу пройти.

Он посмотрел на меня – прямо, без уклончивости.

– Сфера – последняя дорога. Самая длинная. Самая неизвестная. Я хочу пройти её до конца. Не потому что надеюсь что-то найти – я не настолько наивен. Просто… – Он замолчал, подбирая слова. – Просто хочу умереть в пути. Это лучше, чем умереть в ожидании.

Тишина. Ковальски смотрел на него с выражением, которое я не могла прочитать. Вострикова делала пометки в планшете. Эрнандес листал медицинские данные.

Я думала о Лире.

«Я всё поняла. Дальше – пусто».

Орсини понял свою семью. Понял их выбор. И всё равно остался – не потому что считал их неправыми, а потому что сам был другим.

Может ли человек, потерявший всех, вести других к неизвестности?

Может. Потому что ему нечего терять. И нечего бояться.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Голосование было единогласным.

Джамаль Орсини – капитан экспедиции «Эпилог».

Следующим был Илай Торн.

Его досье выглядело безупречно – настолько безупречно, что это само по себе вызывало подозрения. Тридцать восемь лет. Навигатор высшей категории. Десять межпланетных миссий без единого инцидента. Отличные физические показатели, отличные психологические тесты, отличные рекомендации.

Слишком отлично.

Я просматривала записи с камер наблюдения – стандартная процедура, часть проверки безопасности. Торн в своей каюте на станции ожидания: читает, занимается на тренажёрах, медитирует. Много медитирует – по шесть часов в день, иногда больше.

И вот – кадр, который заставил меня замереть.

Торн сидел в позе лотоса, глаза закрыты, на лице – выражение глубокой концентрации. А над его головой, на полке, стояла маленькая голограмма: человек в серебристых одеждах, с бритой головой, с глазами, которые казались слишком светлыми.

Голос Омеги.

Я увеличила изображение, прокрутила назад, убедилась, что не ошиблась. Голограмма была небольшой – сантиметров десять – но узнаваемой. Предмет культа Трансцендентов.

Илай Торн был верующим.

Нет – не просто верующим. Шесть часов медитации в день. Ритуальная поза. Изображение духовного лидера над головой. Это не случайный интерес; это посвящение.

Я откинулась в кресле.

Что это значило? Торн мог быть просто человеком, нашедшим утешение в вере. Многие находили – после моей Теории число обращений в различные религии выросло втрое. Люди искали смысл, и Трансценденты предлагали его – красиво упакованный, с обещанием, что смерть – не конец.

Но Трансценденты также считали Сферу священным объектом. Местом, куда нужно стремиться. Дверью, которую нужно открыть.

Что, если Торн летит не как навигатор, а как паломник?

Что, если он готов… на что? Саботаж? Самопожертвование? Принуждение остальных «войти в дверь»?

Я могла доложить. Показать запись комиссии, потребовать отстранения Торна от кандидатуры. Это было бы правильно. Это было бы безопасно.

Но.

Я смотрела на его лицо – спокойное, сосредоточенное. На его руки – сложенные в мудру, которую я не узнавала. На голограмму над его головой – маленькую фигурку человека, который обещал, что дальше – не пусто.

Лира тоже искала веру. Не в богов – в идеи. Она прочитала мою Теорию и поверила в неё, как другие верят в священные тексты. Поверила настолько, что эта вера убила её.

Кто я такая, чтобы осуждать чужую веру?

И – более практичный вопрос – кто я такая, чтобы отказываться от лучшего навигатора в Солнечной системе из-за того, что он молится не тому богу?

Я закрыла запись.

Илай Торн вошёл в комнату с улыбкой.

Он был красив – той красотой, которая бывает у людей, абсолютно уверенных в себе. Тёмные глаза, чуть расширенные зрачки – побочный эффект медитативных практик или нейростимуляторов, я не могла сказать. Движения плавные, контролируемые, словно каждый жест был отрепетирован.

– Доброе утро, – сказал он, садясь. Голос мягкий, обволакивающий. – Благодарю за возможность участвовать в этом историческом проекте.

Ковальски хмыкнул. Ему не нравились люди, которые начинали с комплиментов.

– Мистер Торн, – начал он, – ваш послужной список впечатляет. Но есть вопросы о вашем… личном времени.

Торн не изменился в лице.

– Я буду рад ответить на любые вопросы, адмирал.

– Вы медитируете по шесть часов в день. Это необычно для человека вашей профессии.

– Медитация помогает мне сохранять концентрацию. – Торн улыбнулся. – Навигация требует абсолютной точности. Мой разум должен быть чистым, свободным от посторонних мыслей.

– Свободным от посторонних мыслей, – повторил Ковальски. – Или полным… других мыслей?

Пауза. Что-то промелькнуло в глазах Торна – быстро, почти незаметно. Настороженность?

– Я не уверен, что понимаю вопрос, адмирал.

– Понимаете, – сказала я. Все повернулись ко мне. – Вы понимаете отлично, мистер Торн. Голограмма в вашей каюте. Голос Омеги.

Тишина.

Торн смотрел на меня – прямо, без уклончивости. Улыбка исчезла с его лица, и под ней обнаружилось что-то другое: не страх, не вызов. Спокойствие. Принятие.

– Вы просматривали записи, – сказал он. Не вопрос – констатация.

– Это стандартная процедура.

Он кивнул.

– Я не скрываю свою веру, доктор Кейн. Но я также не афиширую её – потому что знаю, какие реакции она вызывает.

– Какие же?

– Страх. Подозрение. Убеждённость, что верующий человек не способен мыслить рационально.

Он подался вперёд.

– Позвольте объяснить. Я верю, что Сфера – не просто физический объект. Я верю, что Молчащие нашли что-то – назовите это выходом, переходом, дверью. Я верю, что это «что-то» доступно и нам.

– Вы верите, что Сфера – это путь к спасению?

– Я верю, что Сфера – это путь к ответу. Какой это ответ, я не знаю. Может, он мне понравится. Может, нет. Но я хочу его услышать.

Вострикова подняла голову от планшета.

– Мистер Торн, что вы сделаете, если этот ответ окажется… не тем, что вы ожидали?

Торн повернулся к ней.

– Я приму его. Вера – это не слепое следование за желаемым результатом. Вера – это готовность принять любой результат, потому что он – часть большего замысла.

– Даже если этот результат – смерть?

– Особенно если смерть. – Он снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то, от чего по моей спине пробежал холодок. – Смерть – не конец, госпожа Вострикова. Смерть – это просто ещё один переход.

Молчание.

Я думала: он опасен. Он верит в то, что говорит. Верит настолько, что готов умереть ради этого.

Но – и это было важно – он также лучший навигатор, которого мы можем найти. Его вера не помешает ему вести корабль; напротив, она добавит мотивации. Он полетит к Сфере так, как другие летели бы домой.

И ещё одно: я не доверяла людям без веры. Людям, которые утверждали, что у них нет иллюзий, нет надежд, нет ничего, кроме холодного расчёта. Такие люди либо лгали, либо были пусты внутри.

Торн верил во что-то. Это делало его человеком.

Это также делало его непредсказуемым. Но предсказуемые люди не летят к звёздам.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Голосование было три против двух.

Ковальски и Эрнандес голосовали против. Ямамото, Вострикова и я – за.

Илай Торн – навигатор экспедиции «Эпилог».

Я не сказала никому о голограмме. Не потому что хотела скрыть – потому что не видела смысла. Комиссия всё равно проголосовала бы так же. А я… я хотела посмотреть, что будет дальше.

Может, я ошибалась. Может, его вера разрушит миссию.

Но может – просто может – его вера была не слепотой, а другим способом видеть.

Я не знала. И это незнание было частью того, зачем я летела.

Вера Нокс не была сюрпризом.

Я знала, что Консорциум выберет её. Знала о контракте на жизнеобеспечение «Гелиоса-7», о семье в заложниках, о том, что она сделает всё, чтобы защитить своих детей. Вострикова не скрывала этого – или, точнее, не скрывала после того, как я показала, что знаю.

Но знать что-то из досье – одно. Видеть человека – другое.

Нокс была высокой, полноватой, с рыжими волосами, тронутыми сединой. Её руки были покрыты мелкими ожогами – следы лабораторных экспериментов, которые она проводила сама, не доверяя автоматике. На носу – очки; архаичный выбор, почти музейный. «Очки напоминают мне, что я работаю», – говорилось в одном из интервью.

Она вошла в комнату собранно, профессионально. Села, сложила руки на столе. Ждала.

– Доктор Нокс, – начал Ямамото, – благодарим вас за…

– Можно без формальностей? – перебила она. Голос был низким, чуть хрипловатым. – Я знаю, что Консорциум уже договорился о моём участии. Я знаю, что это собеседование – формальность. Давайте просто сделаем то, что должны.

Молчание.

Ковальски кашлянул. Ямамото переглянулся с Вострриковой. Та пожала плечами – жест, который означал: «Я вам говорила».

Я смотрела на Нокс. На её лицо – усталое, решительное. На её глаза – умные, но с чем-то тёмным в глубине. На её руки – которые чуть дрожали, когда она думала, что никто не видит.

– Хорошо, – сказала я. – Без формальностей. Почему вы летите, доктор Нокс?

Она посмотрела на меня.

– Вы знаете почему.

– Я знаю, что говорит Консорциум. Я хочу услышать, что говорите вы.

Пауза. Нокс отвела взгляд – к окну, к Земле, медленно поворачивающейся в черноте.

– У меня две дочери, – сказала она наконец. – Эмили, семь лет. Софи, одиннадцать. Они живут на «Гелиосе-7» с моим мужем Томасом. – Она помолчала. – Контракт на жизнеобеспечение станции истекает через пять лет.

– И Консорциум предложил продлить его. В обмен на вашу… кооперацию.

Нокс повернулась ко мне.

– Вы осуждаете?

Я качнула головой.

– Я бы сделала то же самое. Если бы моя дочь была жива.

Что-то изменилось в её лице. Не смягчилось – скорее, стало более открытым. Как будто она увидела во мне что-то, чего не ожидала.

– Я не шпион, – сказала она. – Не саботажник. Я учёный. Хороший учёный. Я буду делать свою работу – настоящую работу, не ту, за которую платит Консорциум.

– А когда эти две работы войдут в конфликт?

Молчание.

Нокс опустила глаза.

– Я не знаю, – призналась она. – Честно – не знаю. Надеюсь, что не войдут. Надеюсь, что мы найдём что-то… что-то, что можно будет рассказать всем. Без цензуры. Без «дестабилизации».

– А если нет?

Она подняла голову.

– Тогда я выберу своих детей. Каждый раз. Без колебаний. – Её голос был твёрдым. – Вы можете осуждать меня за это. Можете не брать в экипаж. Но я не буду врать вам – или себе.

Я смотрела на неё. На эту женщину, которая оставляла семью ради экспедиции, которая летела, чтобы защитить тех, кого оставляла. Парадокс, завёрнутый в противоречие.

Я понимала её. Слишком хорошо понимала.

Я тоже оставляла Лиру – снова и снова, ради экспедиций, исследований, открытий. Говорила себе: «Это ради неё. Ради её будущего». А потом её будущее закончилось в марсианской пустыне, и все мои оправдания оказались пылью.

Нокс делала то же самое. Оставляла детей, чтобы защитить детей. Жертвовала настоящим ради будущего.

Может, это было правильно. Может, нет. Я не знала.

Но я знала, что осуждать её не имела права.

– У меня больше нет вопросов, – сказала я.

Вера Нокс – астрофизик экспедиции «Эпилог».

Голосование было формальностью. Все знали результат заранее.

После заседания я догнала её в коридоре.

– Доктор Нокс.

Она обернулась. На её лице – настороженность.

– Доктор Кейн.

Я подошла ближе, понизила голос.

– Я хочу, чтобы вы знали кое-что. Я не ваш враг. Я не буду следить за вами. Я не буду докладывать Совету, если вы… – Я замялась, подбирая слова. – Если вы будете делать то, за что вам платит Консорциум.