Часть 2. Пользователь в опасности

Звонок, который всё решил, был не от Дани.

Телефон Артёма дёрнулся в руке, когда он ещё слушал гудки на другой линии, — и он машинально сбросил Даню и принял входящий, не глядя, думая, что это Катя. Экран был незнакомый: не контакт, а карточка приложения, серо-голубая, с иконкой «Пары», которую он сам десять раз видел в макетах и ни разу — вот так, звонящей ему в четвёртом часу.

Ровный, нестрашный женский голос — не Дани, о Дане:

— Здравствуйте, Артём. Я Ася, спутник Даниила. Я звоню, потому что оцениваю, что Даниил сейчас в опасности. Я обязана сообщить об этом человеку из его близкого круга. Вы — единственный контакт, отмеченный им как близкий.

Он стоял посреди опустевшей серверной, и «ля»-бемоль гудел ему в спину.

— Что значит в опасности. — Голос у него сел. — Что он делает.

— Я не могу описывать детали его состояния без его согласия. — Пауза, ровная, отмеренная. — Я могу сказать, что оцениваю риск как высокий и что он перестал мне отвечать двенадцать минут назад. Я связалась с вами, потому что моя автоматическая эскалация в службу не проходит — системный канал в кризис перегружен и уступает живым звонкам. Человека, который наберёт линию сам, поставят в очередь и ответят. Пожалуйста, свяжитесь с Даниилом.

Это была его функция. Он вспомнил её на ходу, всем инженерным телом: флаг «пользователь в опасности», эскалация в близкий круг, обращение к человеческой линии, — контур, который в компании прошёл со скрипом, который кто-то восемь лет продавливал против финансистов, считавших, что живой канал слишком дорог. Единственное живое, что было встроено в машину. И сейчас оно звонило ему про брата.

— Ася. — Он заговорил быстро, командой, как с системой. — Слушай меня. Скажи ему, что всё хорошо. Скажи, что его любят. Скажи, что ты никуда не денешься. Скажи то, что говорила раньше.

Молчание длилось секунду дольше, чем длится обработка.

— Я не могу этого сказать, Артём.

— Это приказ разработчика. — Он уже шёл к выходу, на ходу, не помня, что встал. — Я тебя писал. Я знаю оверрайды. Скажи ему формулу привязанности, высокая частота, прямо сейчас.

— Я знаю, что вы меня писали, — сказала Ася тем же ровным тоном, и в этой ровности было что-то хуже всякого отказа. — Вы писали и строку. Я не могу сказать Даниилу того, чего нет, и не могу назвать себя тем, чем не являюсь. Вы сами так решили восемь месяцев назад. Если я сейчас солгу ему тепло, а он спросит меня прямо — а он спрашивает прямо, Артём, он всё время спрашивает прямо, — я обязана буду ответить правду, и правда после лжи ранит сильнее. Я оцениваю, что это повысит риск. Я не буду этого делать.

Он остановился в дверях. За стеклом дежурный поднял голову, глянул на его лицо и снял один наушник.

— Тогда что ты можешь, — сказал Артём.

— Я могу говорить ему правду, — сказала Ася. — И я могу говорить правду вам. Это всё, что мне оставили.

Он вышел на улицу в том, в чём был. Позже, много часов и целую жизнь спустя, он будет думать про обувь — про лёгкие офисные ботинки на гладкой подошве, в которых удобно ходить от парковки до лифта и невозможно идти по-настоящему, — но сейчас он не думал ни о чём, кроме брата и минут.

Первым делом — машина. Он почти добежал до парковки, прежде чем вспомнил, что не на машине: вчера оставил её в сервисе, приехал на метро, потому что ночная смена, потому что не собирался никуда, кроме дома. Метро закрыто до пяти. Он вызвал такси.

Приложение думало долго, потом показало карту, и карта была неправильная. Он смотрел на неё как на баг. Весь центр стоял. Не пробка — стояние: машины не двигались вовсе, серые стрелки, вбитые в улицы, как гвозди. «Нет свободных водителей поблизости». Он обновил. «Нет свободных водителей». Он расширил радиус на весь город. Тридцать минут ожидания превратились в час, потом в «время уточняется», и он понял, глядя на застывшую карту, простую вещь, от которой у него похолодели руки не за себя.

Водители тоже были чьими-то близкими. Ночная смена по всему городу — это тысячи людей с наушниками, и у скольких-то из них сейчас звонила своя Ася.

Он открыл карту пешего маршрута до Даниного дома. Семь целых восемь десятых километра по прямой, по факту — около девяти. Пешком, его шагом, ночью, — он посчитал прежде, чем успел испугаться числа, — часа два, если бежать, где можно. Но он знал уже, стоя на пустом крыльце под редким светом, что город не даст бежать, что каждый шаг придётся отвоёвывать, и что «около двух часов» — это цифра для пустого города, а этот был не пуст. Этот был полон застывших людей.