Варгас вернулся с двумя аварийными одеялами – тонкая полимерная плёнка с алюминиевым напылением, стандартный комплект «Анамнеза», купленный в туристическом магазине. Рита развернула первое и набросила на контейнер. Алюминий – не ферромагнетик, он не экранирует магнитное поле, но может ослабить электрическую компоненту. Частично. Лучше, чем ничего.

Она набросила второе одеяло. Свист стал тише – на полтона, на четверть. Может быть, ей казалось. Может быть – нет.

– Грузите, – сказала она. – Быстро.

Контейнер подняли. Рита, Гарсия, Варгас – втроём, Комаров шёл рядом, но его руки были ненадёжны: он то хватался за ручку, то отпускал, то замирал с выражением восторга на лице. Музыка.

– Семь минут, – сказал Варгас. Голос – всё та же отрепетированная гладкость, но Рита слышала в ней трещину. Варгас тоже чувствовал – она видела, как он сглатывает чаще обычного, как его челюсть сжимается между фразами. Привкус металла. Свист. Он держался, потому что Варгас держался всегда, – но он держался на воле, а не на иммунитете.

Фургон. Задняя дверь. Контейнер подали внутрь – Дюваль помог из кузова, вдвоём с Гарсией втянули на пол. Контейнер лязгнул о металлическое днище фургона, и от этого удара – или от того, что трещина стала шире, – свист стал другим. Не громче. Другим. Как будто в нём появилась структура – ритм, модуляция, что-то, что перестало быть шумом и стало чем-то похожим на…

Рита замерла.

Три секунды. Пять.

Она стояла у борта фургона, рука на холодном металле кузова, и внутри её черепа происходило что-то, чему она не могла подобрать клинического термина, потому что клинические термины описывают болезни, а это не было болезнью. Это было – получением.

Одна секунда.

Океан. Бескрайний, тёмно-синий, почти чёрный – цвет, которого нет в земных морях. Небо – оранжевое, низкое, как потолок, и в нём – не одно солнце. Три. Три источника света, расположенных треугольником, и тени от них пересекались, создавая геометрию, невозможную при одном светиле. Рита видела это не глазами – она видела это вместо глаз, как если бы кто-то переключил канал её зрения на другую камеру, и камера была не на Земле.

Секунда кончилась.

Рита стояла у фургона. Рука на металле. Колорадо. Ноябрь. Ночь. Сосны.

– Рита? – Голос Варгаса. Далёкий.

Она сглотнула. Металл на языке – сильный, как кровь. Она прижала ладонь ко лбу – лоб был холодный, мокрый от пота. Реальный.

– Я в порядке. Грузитесь.

Она не была в порядке. Она только что на одну секунду – не в воображении, не в мечте, не в галлюцинации – увидела чужой мир. Не фрагмент, не намёк: пейзаж. Полноценный, трёхмерный, с ощущением глубины, с давлением атмосферы – тяжелее земной, она чувствовала – с запахом, которого она не могла назвать, потому что в её языке не было слова для запаха чужого океана под тремя солнцами.

Это не было галлюцинацией. Галлюцинация – продукт мозга, она собрана из воспоминаний и страхов, из того, что уже есть в нейронных сетях. Рита никогда не видела оранжевого неба. Никогда не чувствовала гравитации тяжелее земной. Никогда не знала, что тени от трёх солнц создают такой узор. Это была информация, которой не было в её мозге до этой секунды.

Мнемон передал ей воспоминание. Чужое. Через трещину в контейнере, через алюминиевые одеяла, через семь метров воздуха. Одну секунду чужого мира.

И за эту секунду она не помнила, как подняла контейнер в фургон. Провал – крошечный, секундный, – но провал. Эпизодическая память: пусто. Как вырезанный кадр из плёнки. Цена.

Они загрузились. Фургон – тесный, контейнер занимал половину кузова. Прайс – в углу, свернувшись, Чавес рядом, контролирует. Прайс перестал кричать, но всё ещё смотрел на свои руки с выражением ужаса. Гарсия – за контейнером, бледный, молчаливый. Комаров – рядом с Ритой, на полу, спиной к стенке фургона. Он улыбался. Тихо, мечтательно.

– Дюваль, выезжай, – сказал Варгас, захлопывая заднюю дверь.

Фургон тронулся. Грунтовка – удары подвески, тряска, контейнер ёрзал по полу, Рита прижала его ногой. Свист – внутри фургона он был сильнее, замкнутое пространство, металлические стенки отражали сигнал, и Рита подумала: кузов фургона – не клетка Фарадея, но близко. Сигнал внутри мог быть интенсивнее, чем снаружи. Они были в ловушке.

– Нам нужно усилить экранирование, – сказала она. – Прямо сейчас. Фольга. Скотч. Что угодно металлическое. Заклеить трещину.

Чавес достал из медицинской сумки рулон армированного скотча. Варгас – из рюкзака – рулон алюминиевой фольги. Кухонной. Рита посмотрела на фольгу и на секунду ощутила абсурдность ситуации: они ехали по ночному Колорадо в фургоне с фрагментом внеземного артефакта, который стирал людям память, и латали экранирование кухонной фольгой и скотчем.

Она взяла фольгу. Нашла трещину – правый нижний угол, вмятина, из которой шёл жар. Не физический жар – нейрологический: когда она поднесла руку к трещине, покалывание в пальцах стало нестерпимым, как если бы она сунула руку в розетку. Она обернула фольгу вокруг угла – три слоя, четыре, – прижала скотчем. Ещё слой. Ещё. Грубая, уродливая работа. Но свист ослабел. Не исчез – ослабел. На полтона. На тон.

– Лучше, – сказал Чавес. – Привкус слабее.

Рита отползла от контейнера, села у противоположной стенки. Расстояние – два метра. Максимум в этом кузове. Она достала планшет ЭЭГ. Четыре электрода – на виски и за уши, быстрое подключение, без геля, качество паршивое, но достаточно. На экране – её собственные мозговые волны.

Тета-ритм. 0,4 герца. Амплитуда – сто двадцать микровольт. Не двести десять, как у её пациентов, – слабее. Воздействие было коротким. Но паттерн – тот же. Тот самый. Рита смотрела на экран и видела в собственных мозговых волнах подпись Мнемона. Как водяной знак. Как клеймо.

Она была одной из них теперь. Частью набора данных. Субъектом, а не наблюдателем.

Фургон трясся на грунтовке. Контейнер гудел – тихо, почти неслышно, через слои фольги и скотча. Комаров перестал улыбаться и уснул, и Рита подумала: не уснул – потерял сознание, третья стадия, инкапаситация, – но проверила пульс, и пульс был ровный, и дыхание – глубокое, и она решила: пусть спит. Во сне мозг менее уязвим – тета-ритм сна совпадает с частотой Мнемона, и, возможно, резонанс работает в обе стороны: мозг во сне «принимает» сигнал легче, но и «отключается» от него проще. Гипотеза. Данных нет. Она записала в планшет.

Прайс перестал смотреть на руки. Теперь он сидел, обхватив колени, и раскачивался, и шептал что-то – Рита не могла разобрать. Чавес сидел рядом, рука на его плече. Без слов. Просто – контакт. Рита подумала: хороший медик.

Гарсия – бледный, молчаливый, но функциональный. Он сидел у контейнера и не спускал глаз с жёлтого индикатора, который теперь снова горел жёлтым – не красным. Фольга помогала.

Дюваль – за рулём, невидимый за перегородкой. Гудение мотора. Шорох шин по гравию, потом – гладкий асфальт. Они выехали на шоссе.

– Варгас, – сказала Рита.

Он сидел у двери, спиной к ней, лицом к тёмному стеклу. Повернулся.

– QRF?

Он посмотрел на часы.

– Должны были прибыть три минуты назад. Мы ушли с запасом. Полторы минуты. – Он помолчал. – Этого не должно было хватить.

– Но хватило.

– Хватило. – Варгас не выглядел победителем. Он выглядел человеком, который вытащил руку из мясорубки на секунду раньше, чем лезвие опустилось. – Как ваши?

Рита посмотрела на Комарова – спит. Прайс – шок, но стабильный. Гарсия – функционален.

– Двое – нейрошок. Обратимый, если убрать стимул. Комаров – вероятно, потеря эпизодической памяти за последний час. Прайс – деперсонализация, должна пройти при удалении от источника.

Она замолчала. Что-то было не так. Она пересчитала.

В кузове – она, Варгас, Чавес, Гарсия, Комаров, Прайс. Шестеро. Они заходили семеро. Кто-то…

– Дюваль за рулём, – сказала она.

– Да.

Шестеро в кузове плюс Дюваль – семеро. Правильно. Но…

– Мы были семеро, – сказала Рита. Медленно. – В Хранилище – семеро. На обратном пути – я считала. Семеро. Сколько нас сейчас?

Варгас посмотрел на неё. Потом – обвёл кузов взглядом. Рита видела, как он считает. Как его лицо меняется.

– Нас было восемь, – сказал он. – Рита, нас было восемь. Вы, я, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес… и Колберн. Колберн шёл замыкающим после Прайса.

Колберн. Рита не помнила этого имени. Не забыла – не помнила. Как будто его никогда не было. Она попыталась восстановить последний час: лес, тропа, контейнер, лестница, удар, свист, Прайс кричит… Где был восьмой человек? Она не видела его. Она не слышала его. Она не думала о нём, потому что в её памяти его не было.

Провал. Не крошечный, секундный – дыра. Мнемон вырезал из её памяти человека.

– Остановите фургон, – сказала Рита.

Варгас стукнул по перегородке. Фургон затормозил. Дверь – Варгас открыл, выпрыгнул. Рита – за ним. Ночное шоссе, обочина, лес, звёзды.

Она набрала номер Варгаса – другой, оперативный – и он ответил из кармана. Связь внутри группы. Наушник.

– Кто из команды отвечает за Колберна?

Молчание в наушнике.

– Чавес, – сказал Варгас. – Чавес, Колберн – твой. Где он?

Чавес, из кузова, голос – медленный, сонный: «Колберн… Колберн был… он был на лестнице. Когда контейнер ударился. Он стоял позади. Я… я не помню.»

Не помнит.

Рита повернулась к Варгасу. Его лицо – впервые за всё время, что она его знала – потеряло выражение. Не гладкость, не контроль – ничего. Пустота. Он тоже не помнил.

– Мнемон стёр его из нашей памяти, – сказала Рита. – Не его самого. Наши воспоминания о нём. Последний час – как минимум. Мы не заметили, что его нет, потому что наш мозг не знает, что он должен быть.

Варгас стоял на обочине. Достал телефон. Набрал номер – Колберна. Длинные гудки. Один. Два. Три. Четыре.

Голосовая почта.

Он набрал снова. Голосовая почта.

– Он остался в Хранилище, – сказал Варгас. Голос – плоский. – Или на тропе. Мы… мы ушли без него.

– Что с ним?

– Не знаю. Он мог… если он был ближе к контейнеру, когда тот «включился»… если у него было предсуществующее… – Варгас осёкся.

Рита думала быстро. Два пропавших – не один. Колберн – ушёл из памяти, остался в Хранилище. Но Варгас сказал «восемь». Кузов фургона: шестеро. Дюваль – за рулём. Колберн – потерян. Восемь. Правильно?

Она пересчитала на пальцах. Рита, Варгас, Дюваль, Комаров, Гарсия, Прайс, Чавес, Колберн. Восемь. Шестеро плюс Дюваль минус Колберн равно семь. Семь – не восемь. Ещё одного не хватает.

Её мозг отказывался видеть. Как оптическая иллюзия, которая становится невидимой, если не знаешь, куда смотреть.

– Нас было восемь, – повторила она. – Или девять?

Варгас замер.

– Девять, – сказал он. Тихо. – Рита, нас было девять. Колберн и… и Уитмен. Нат Уитмен. Боец. Он… он был рядом с Гарсией. Нёс запасной комплект экранирования.

Уитмен. Рита сосредоточилась – и нашла. Не воспоминание, а его след: человек, силуэт, без лица, без голоса. Призрак в собственной памяти.

– Звони, – сказала она.

Варгас набрал. Гудки. Один. Голосовая почта.

Рита закрыла глаза. Мнемон стёр из памяти семи человек двоих. Не случайно – тех, кто был ближе всего к контейнеру в момент удара. Стирание избирательное, целенаправленное, работающее на уровне эпизодической памяти: она помнила, что их было семеро, потому что именно столько сохранила её повреждённая память. Двое – вырезаны. Не люди – воспоминания о людях.

Она открыла глаза.

– Мы не можем вернуться. QRF уже на месте. Если Колберн и Уитмен живы – их найдут.

– И они расскажут о нас.

– Они не помнят. Мнемон стёр нас из их памяти так же, как их – из нашей.

Варгас стоял на обочине горного шоссе в два часа ночи, и звёзды над ним были яркие, как бывают только в Колорадо, далеко от городов, и его лицо было серым, и он понимал – Рита видела, – что двое его людей лежат где-то в темноте с пустыми головами, и он не может за ними вернуться, и он не помнил, что они были.

– Садимся, – сказал он. – Едем.

Они ехали. Ночь. Шоссе. Фургон гудел мотором, контейнер гудел чем-то другим, и два гудения сливались в ровный фон, на котором тишина кузова казалась оглушительной.

Рита сидела у стенки, прижав ладони к вискам. Не от боли – от давления, которое не прекращалось. ЭЭГ-регистратор на планшете показывал тета-ритм – её собственный, 0,4 герца, – и она смотрела на кривую и видела, как её мозг принимает сигнал, который не предназначен для неё, и записывает поверх того, что было.

Вспышка.

Вторая за ночь. Не секунда – две. Может, три.

Не океан. Город.

Город на берегу океана – того же, тёмно-синего, под оранжевым небом, – но не человеческий город. Структуры – не здания. Биологические? Коралловые? Что-то, выросшее, а не построенное. Высотой в сотни метров, полупрозрачное, с внутренним светом – мягким, пульсирующим, как светлячки внутри янтаря. Город был живой. Город был часть океана – его продолжение, его архитектура.

И он горел.

Не огнём – огня не было. Но свет внутри структур менялся: пульсация ускорялась, становилась хаотичной, и Рита чувствовала – не видела, чувствовала, потому что воспоминание было не визуальным, а полным, со всеми сенсорными каналами, – чувствовала ужас. Не свой. Чужой. Коллективный. Миллионы существ, связанных в единую сеть, как нейроны в мозге, – и все они одновременно осознали, что нечто приближается, и нечто – необратимо.

Вспышка кончилась.

Рита сидела в фургоне. Руки – на висках. Пальцы – мокрые. Она плакала. Не заметила, когда начала.

Город горел. Не наш город. Не наш мир. Не наше горе. Но горе было настоящим – записанным в электромагнитное поле пятьдесят миллионов лет назад и переданным через осколок артефакта через трещину в стальном контейнере в кузове фургона на горном шоссе в Колорадо.

Рита вытерла лицо. Посмотрела на планшет. Тета-ритм – усилился. Сто сорок микровольт. Ближе к паттерну пациентов. Ближе к тому, что она видела на чужих ЭЭГ и описала в препринте.

– Рита. – Голос Чавеса. Тихий. – Ваш нос.

Она подняла руку. Кровь. Тонкая струйка из правой ноздри. Побочный эффект гиперстимуляции – повышенное внутричерепное давление, разрыв капилляров. Не опасно. Ещё не опасно.

Она откинулась к стенке. Закрыла глаза. Контейнер гудел. Фургон ехал. Звёзды Колорадо мелькали в окнах, невидимые за задёрнутыми шторами.

В её голове – город горел. И не прекращал.

Наушник ожил через час. Голос – далёкий, с помехами, не через спутниковый канал, а через шифрованное интернет-соединение, переброшенное через шесть прокси. Огун.

– Варгас. Слышу вас. Что произошло?

Варгас коротко доложил. Контейнер – извлечён. Экранирование – повреждено, залатано. Двое людей – потеряны.

Пауза. Не космическая – человеческая.

– Потеряны – как?

– Мы забыли, что они с нами. Контейнер стёр их из нашей памяти. Когда мы поняли – было поздно.

Пауза.

– Доктор Чен, – голос Огуна, обращённый к ней. – Вы в порядке?

Рита открыла глаза. Кровь из носа – остановилась. Тета-ритм – сто тридцать микровольт, снижается. Фольга помогает. Расстояние помогает. Вспышки – прекратились двадцать минут назад. Город перестал гореть. Или она перестала его видеть.

– Я получила контакт, – сказала она. – Одну секунду визуального воспоминания. Океан. Три солнца. Оранжевое небо. И второй контакт – три секунды. Город. Не человеческий. Он… он был разрушен. Или разрушался.

Пауза. Огун молчал. Рита слышала в его молчании то, что слышала в молчании каждого, кто имел отношение к Мнемону: тяжесть знания. Океан. Три солнца. Огун знал эти слова – от отца, из медкарты, из рисунков на дне обувной коробки. Он слышал их всю жизнь. И теперь – от чужого человека в фургоне на горном шоссе.

– Рита, – сказал он наконец. Без «доктор». – Мой отец видел то же. Океан. Три солнца. Он рисовал их – не круги. Он рисовал их тоже. Мама не хранила эти рисунки – только круги. Но я видел. Три круга на оранжевом фоне. Он рисовал их, пока мог держать карандаш.

Рита закрыла глаза.

– Майор. Это не галлюцинация. Это не повреждение мозга. Это информация. Структурированная, закодированная, передаваемая через электромагнитное поле. Мнемон – не оружие. Он – передатчик. Он передаёт воспоминание. Чужое воспоминание.

– Чьё?

– Тех, кто его создал. Тех, чей город я видела.

Пауза.

– И он горел, – сказал Огун. Не вопрос.

– Он горел.

Тишина в наушнике. Тишина в фургоне. Контейнер гудел – тихо, ровно, как далёкий орган. Фольга и скотч, шестнадцать слоёв кухонного алюминия между человечеством и фрагментом памяти вымершей цивилизации.

Рита прижала ладони к вискам. «Вспышки» прекратились – но их след остался: не образ, а знание. Она знала – не верила, не предполагала, а знала, с той телесной уверенностью, с которой знаешь вкус воды или запах дождя, – что город был настоящим. Что океан – настоящий. Что три солнца – настоящие. Что кто-то, пятьдесят миллионов лет назад, в агонии разрушения, создал маяк и записал в него всё, что помнил, и запустил в темноту, и маяк кричал до сих пор, так громко, что его крик разрушал тех, кто слышал.

Город горел. Не переставал.

За закрытыми веками – оранжевое свечение, которое было не огнём и не рассветом, а чем-то третьим, для чего в её языке не было слова, потому что её язык был слишком молод.