Красински – тридцать шесть, техник систем жизнеобеспечения, работал на «Шеклтоне» полтора года. Большой, медлительный, с добродушным лицом, которое не соответствовало его умению обращаться с инструментами: Красински мог разобрать и собрать скафандр за сорок минут с завязанными глазами, и Огун видел, как он это делал, на спор, в четыре утра, после смены.

Бек – двадцать девять, водитель ровера, «Селен Логистикс», коллега Огуна. Тихий, немногословный, с навигационным чутьём, которое Огун уважал: Бек чувствовал рельеф, как пилот чувствует воздушные потоки. Он провёл на Луне восемь месяцев и знал маршруты южного сектора наизусть.

Тодд – сорок один, инженер связи, SpaceX «Olympus». Единственный не с «Шеклтона» – перевёлся с частной базы три недели назад, официально – на техническое обслуживание ретрансляторов. Неофициально – он умел глушить и перехватывать радиоканалы, и Варгас считал это незаменимым.

Нванкво – тридцать три, медик, нигерийка, из той же программы военного обмена, по которой полвека назад прибыл Аделе Огун. Огун не знал, было ли это совпадением или Варгас выбрал её намеренно. Он не спрашивал.

– Закройте дверь, – сказал Огун.

Красински закрыл. Щелчок магнитного замка. Огун обвёл их взглядом – шесть лиц, включая Юн, в тесном модуле, пахнущем пылью и пластиком, при свете, имитирующем утро.

– Слушайте, – сказал он. – Чен летит. «Арес-11», прибытие через четыре дня. Когда она приземлится – мы уходим. Экспедиция к объекту на обратной стороне. Два ровера, восемь человек: мы шестеро, Чен и один запасной из числа персонала, которого я определю. Кислород – четыре часа на скафандр, плюс аварийный запас в роверах. Расстояние – двести сорок километров, хоппером – тридцать минут, но хоппер мы не получим.

– Почему? – Бек.

– Потому что хопперы контролирует администрация, а администрация… – Огун помедлил. – Юн, карта.

Юн развернула планшет. Карта южного полюса – топографическая, с высотной раскраской. Красная точка – «Шеклтон». Синяя – объект, на обратной стороне, в безымянном кратере.

– Двести сорок два километра по прямой, – сказала Юн. – По поверхности – существенно больше. Рельеф: три горных хребта, два крупных кратера, поле валунов на восемьдесят седьмой параллели. Прямой маршрут невозможен – уклоны превышают двадцать пять градусов. Оптимальный маршрут – через долину Антониади, обход хребта Лейбница, выход на равнину фарсайда. Триста двенадцать километров. На ровере, при средней скорости двадцать километров в час – пятнадцать с половиной часов.

– Это три полных заправки кислорода, – сказал Красински. – У нас – одна.

– Мы не поедем на ровере, – сказал Огун. – Не весь путь. Смотрите. – Он показал на карту. – Хоппером мы долететь не можем – нет разрешения, нет топлива, администрация заблокирует. Но. «Селен» держит грузовой хоппер на площадке четыре. Я – пилот «Селен». У меня – допуск к этому хопперу. Баллистическая дуга: двести километров за двадцать пять минут. Мы высаживаемся на равнине Антониади – сто двенадцать километров от объекта. Оттуда – ровером. Пять с половиной часов. Один заряд кислорода с запасом.

– Сто двенадцать километров, – сказала Юн. – На ровере.

– Два ровера. Мы берём два ровера в хоппере – грузовая платформа «Селен-4» рассчитана на двенадцать тонн, два ровера – шесть.

Юн смотрела на карту. Её пальцы – тонкие, с коротко остриженными ногтями – двигались по экрану, прокладывая маршрут. Огун видел, как она считает: расстояния, уклоны, время.

– Маршрут от точки высадки до объекта, – сказала она наконец. – Сто двенадцать километров. Первые семьдесят – равнина, проходима. Последние сорок два – «серая зона».

– Серая зона? – Нванкво.

– Зона нейровоздействия объекта. – Юн не подняла глаз от карты. – На расстоянии двадцать километров – лёгкие симптомы. Десять – галлюцинации. Пять – когнитивная деградация. Два – инкапаситация. Это экстраполяция на основе данных «Аполлона-19» и инцидента Хранилища 7. У меня нет точной модели. Никто не подходил к объекту с дозиметром.

– Чен подходила, – сказал Огун. – К фрагменту. Она знает пороги.

– Фрагмент – не объект. Объект – в тысячи раз мощнее. Экстраполяция может быть неточной на порядок.

Тишина в модуле. Гул систем жизнеобеспечения – фоновый, ровный, как белый шум. Огун слышал его каждый день три года и замечал только когда прислушивался. Сейчас – прислушивался.

– Юн, – сказал он. – Маршрут через серую зону. Есть вариант, минимизирующий время?

Юн изучала карту. Молча. Пальцы двигались – увеличение, уменьшение, прокрутка. Сорок секунд. Минута. Огун ждал. Он знал: Юн не торопится не потому что не может быстрее, а потому что быстрее – значит приблизительнее, а приблизительнее – неприемлемо.

– Есть, – сказала она. – Каньон. Здесь. – Палец на экране. – Борозда длиной семнадцать километров, глубина – сорок метров. Стенки – базальт, высокое содержание железа. Фактически – естественная клетка Фарадея. Если ехать по дну каньона, экранирование стенок ослабит нейровоздействие. Не до нуля – но до терпимого уровня. Выход из каньона – в трёх километрах от объекта.

– Три километра – без прикрытия.

– Три километра без прикрытия.

Огун кивнул. Три километра. При скорости ровера двадцать километров в час – девять минут. Девять минут в зоне максимального нейровоздействия. Что произойдёт за девять минут – не знал никто.

– Отец говорил, – начал Огун, и осёкся. Пять лиц смотрели на него. Он продолжил: – Мой отец говорил: «Планируй до горизонта, а за горизонтом – импровизируй». Мы спланировали до каньона. За каньоном – импровизируем.

Красински хмыкнул. Бек – ничего. Тодд – записывал. Нванкво – молча кивнула. Юн – смотрела в карту.

– Когда? – спросил Бек.

– Когда Чен прибудет. Четыре дня.

– Если нас не остановят раньше.

Огун посмотрел на Бека. Бек сказал то, о чём все думали. Остановить – мог один человек. И этот человек уже был на базе.

– Фелл, – сказал Огун.

Он не произнёс «сержант» – званий «Хранителей» здесь не признавали, но имя знали все. Маркус Фелл прибыл на «Шеклтон» два дня назад рейсом «Арес-9» – официально «техник систем жизнеобеспечения», четверо с ним, такие же «техники». Они заселились в гостевой модуль и вели себя безупречно: вежливые, незаметные, дисциплинированные. Ни один настоящий техник так себя не вёл. У настоящих техников были грязные ногти, мешки под глазами и привычка жаловаться на еду. У людей Фелла была военная выправка, тихие голоса и манера осматривать помещение при входе – быстрый взгляд по углам, потолок, выходы.

– Фелл не знает о плане, – сказал Огун. – Пока. У него – приказ наблюдать, не более. Его люди контролируют хопперную площадку – я видел одного вчера, «проверял оборудование» на площадке четыре. Нашего хоппера.

– Он заблокирует вылет?

– Он попробует. Но «Селен-4» – частная собственность «Селен Логистикс». Чтобы заблокировать – нужен приказ от администрации базы. Администрация – гражданская. Им нужно основание.

– Они найдут основание, – сказал Тодд.

– Они найдут. Но это займёт время. Бюрократия Земля—Луна: запрос, согласование, утверждение, задержка связи – одна и три десятых секунды на каждый обмен. Четыре-шесть часов минимум на административный цикл. Если мы стартуем в момент прибытия Чен – у Фелла не будет времени.

Тодд покачал головой.

– А если он не будет ждать бюрократию?

Огун посмотрел на него. Тодд смотрел в ответ – прямо, без подтекста. Законный вопрос.

– Тогда – столкновение, – сказал Огун. – И мы к нему не готовы. У Фелла – шестеро. У нас – газовые пистолеты и монтировки. Поэтому – не столкновение. Скорость. Мы уходим раньше, чем он решит, что должен нас остановить.

Пауза. Красински перевёл взгляд с Огуна на Юн, с Юн – на дверь. Бек – неподвижный, как всегда. Нванкво – что-то считала на планшете, и Огун догадался: медицинские запасы, кислородные картриджи, противошоковые препараты.

– Вопросы? – сказал Огун.

– Один, – Юн. – Объект транслирует сигнал, который разрушает память. Мы едем к нему, зная это. Чен – единственная, кто может прочитать сигнал, но чтение требует контакта, а контакт разрушает. Какой план на случай, если Чен не сможет…

Она не договорила. Не потому что не знала слов – потому что слова были лишние.

– План – Чен, – сказал Огун. – Запасного плана нет. Если она не сможет – мы возвращаемся с тем, что есть, и Варгас публикует. Неполная информация лучше, чем ничего.

Юн кивнула. Сухо, без эмоций. Она принимала ответы, как принимала геологические данные: проверяла, записывала, двигалась дальше.

– Расходимся, – сказал Огун. – Подготовка – скрытно. Роверы – на техобслуживание, официально. Скафандры – проверка, официально. Кислород – резервный запас, официально. Ничего, что привлечёт внимание. Четыре дня.

Они встали. Огун стоял у стола, пока модуль опустел. Юн ушла последней – задержалась у двери.

– Огун, – сказала она. Без позывного, без звания. Имя. – Три километра без экранирования. При мощности объекта – это не галлюцинации. Это инкапаситация. За девять минут.

– Я знаю.

– Я рассчитала маршрут, минимизирующий время в зоне. Это – лучшее, что я могу. Но лучшее – может быть недостаточным.

– Я знаю, Юн.

Она кивнула. Ушла. Дверь закрылась.

Огун стоял в пустом модуле. Лунная пыль на полу. Запах пороха, которого нет. Гул вентиляции. За иллюминатором – чёрное небо, серый горизонт, близкий и резкий, как лезвие. Луна не прощала ошибок. Луна не прощала ничего. Она просто была – холодная, мёртвая, безразличная, – и на ней можно было жить, если ты точен, и нельзя, если нет.

Огун достал из кармана блокнот отца. Потрёпанный, маленький, обложка – потемневшая кожа. Открыл на последней читаемой странице. Координаты – столбик цифр, написанных рукой, которая уже начинала дрожать. Отметки рельефа. И фраза – та самая:

«Оно не хочет, чтобы мы забыли. Оно слишком громко говорит.»

Огун закрыл блокнот. Убрал в карман.

Четыре дня.

Наушник пискнул. Не внутренний канал – внешний. Администрация базы.

– Майор Огун, служба безопасности «Шеклтона». Сержант Дэвис. Прошу вас пройти в административный модуль для верификации полётного журнала. Стандартная процедура.

Стандартная процедура. Огун знал голос Дэвиса – нормальный парень, охранник, бывший морпех, играл в шахматы в столовой по четвергам. Он не был человеком Фелла. Но запрос на верификацию полётного журнала – за три года на базе Огун получал его дважды. Обычно – раз в полгода. Внеочередной запрос означал, что кто-то попросил Дэвиса проверить, и этот кто-то мог быть Феллом, а мог быть совпадением, и разница между этими вариантами была разницей между четырьмя днями и нулём.

– Принял, – сказал Огун. – Через тридцать минут.

– Спасибо, майор.

Канал закрылся. Огун стоял, рука на блокноте в кармане. Фелл. Если Фелл запросил журнал – он ищет отклонение от маршрута. То самое отклонение на двенадцать километров полгода назад, когда Огун пролетел мимо координат отца и потерял связь на сорок секунд. Отклонение, которое он списал на «ошибку навигации» и которое никто не проверил. До сих пор.

Четыре дня. Может быть – меньше.

Космопорт Бока-Чика, Техас. День 12, 22:00.

Рита стояла в очереди на посадку и думала о том, что космос начинается не с неба, а с металлоискателя.

Досмотр был стандартным – медицинский сканер (давление, пульс, температура), проверка документов (ESA-значок, выданный Ридом, выдержал), рентген багажа (планшет, одежда, блокнот). Офицер безопасности – молодой, скучающий, с эмблемой SpaceX на рукаве – пропустил её, не задав ни одного вопроса. Рита подумала: самый дорогой билет в истории человечества – четыре миллиона долларов за место, если считать по себестоимости, – и процедура посадки отличается от авиарейса только тем, что тебе измеряют давление и просят расписаться в форме «Согласие на риск (космос)».

Она прошла через терминал – длинный коридор с панорамным окном, за которым на стартовой площадке стоял корабль. «Арес-11». Высокий, узкий, белый с чёрной маркировкой, на платформе «Starship Block 5» – тот же силуэт, что Рита видела на фотографиях с первых коммерческих рейсов, только этот был грузо-пассажирский, с дополнительной секцией на носу. Вокруг – прожектора, техники, пар от криогенного топлива – облака метана и кислорода, белые, плотные, стелющиеся по бетону, как туман.

Рита остановилась у окна. Смотрела. Корабль, который через три часа поднимет её с поверхности Земли и за три дня доставит на Луну. Четыреста тысяч километров вакуума, радиации и холода между ней и тем, что ждёт. Между ней и Мнемоном.

Она тронула лицо. Пальцы на скуле. Щека. Кожа. Тепло.

Телефон завибрировал. Варгас.

Она отошла от окна. Приняла вызов. Голос Варгаса – быстрый, без гладкости, без ритма, как будто отрепетированная речь наконец сломалась и под ней обнаружился живой, испуганный человек:

– Рита, слушай. «Хранители» нашли наш узел связи в Мельбурне. Ретрансляционный хаб – через него шли все зашифрованные каналы с Луной. Они его отключили. Мы теряем Анну – она была на связи через Мельбурн, теперь она отрезана, и если они вычислят её по трафику…

– Варгас.

– …у нас нет шести месяцев. Слышишь? Нет шести месяцев, о которых говорил Янсен. Нет шести недель. Фрагмент «фонит», они нас найдут по излучению, это вопрос дней. Мельбурн – это начало. Они сворачивают нас.

– Варгас.

– Что?

– Я в Бока-Чика. Старт через три часа. Я лечу.

Пауза. В телефоне – шорох, дыхание, далёкий звук мотора. Варгас был в машине. Ехал куда-то. Бежал.

– Что бы ты ни делала на Луне, – сказал он, и голос стал тише, и в тишине – тяжесть, которую Рита слышала впервые: не идеолога, а человека, понимающего, что его план рушится и что он ничего не может с этим сделать, – делай это быстро.

Связь оборвалась.

Рита стояла в терминале космопорта Бока-Чика. За стеклом – корабль, окутанный парами криогена. Над ним – небо, тёмное, ноябрьское, техасское. За небом – Луна, невидимая за облаками, но существующая с той безразличной определённостью, с которой существуют физические тела: масса, орбита, гравитация. И на ней – человек, который ждал. И объект, который транслировал.

Из динамиков терминала – голос, механический, безразличный:

– Пассажирам рейса «Арес-11» просьба пройти в посадочную зону. Обратный отсчёт – три часа.

Рита убрала телефон. Подняла сумку. Пошла к посадочной зоне.

Три часа до старта. Три дня до Луны. И город, который горит за закрытыми веками – каждый раз, когда она моргает.