Архитектура регуляторных областей была похожа на человеческую. Не идентична – похожа. Как диалект похож на язык: одна грамматика, разные слова. Промоторные последовательности, энхансеры, сайленсеры – расположены в позициях, которые у человека выполняли функции управления экспрессией генов. Это был геном организма, у которого была сложная, иерархическая регуляция. Многоклеточный. Сложный.

Разумный?

Она убрала вопрос. Данных не хватало – это была гипотеза, а не вывод. Она не делала выводов без данных.

Но руки на клавиатуре замерли.

Семьдесят тысяч лет назад – это граница. Суперизвержение Тоба, 74 000 лет до нашей эры. Генетическое «бутылочное горлышко»: популяция Homo sapiens сократилась, по некоторым оценкам, до нескольких тысяч особей. Массовое вымирание фауны. Ядерная зима длиной в несколько лет. Именно в этот период исчезли последние денисовцы – не постепенно, а быстро.

Или – не исчезли.

Юки открыла архив по денисовцам. Сравнительный анализ структур регуляторных областей: денисовцы и образец. Алгоритм думал двенадцать секунд.

Структурная схожесть – 11 процентов.

Это было меньше, чем у людей и шимпанзе. Но это было больше, чем ноль. Это было что-то.

Она добавила к сравнению неандертальцев. Восемь процентов.

Добавила современного человека. Тридцать четыре процента.

Тридцать четыре процента структурного сходства с человеческим геномом. Не последовательности – архитектуры. Принципа устройства. Отдалённое родство, глубокое, как отдалённое родство.

Или – как основа, из которой выросло что-то другое.

За окном лёгкий туман. Под полом – слабая вибрация: бур работал, опускался, проходил породу слой за слоем. Четыре километра льда и камня. Коскинен перелистнул страницу.

Юки сохранила анализ, создала зашифрованную резервную копию на персональном сервере – параноидальная привычка, выработанная ещё в аспирантуре, – и начала писать черновик отчёта. Не для Осло. Для себя. Чтобы понять, что именно она видит.

Она написала: «Образец содержит консервированную ДНК с нулевым полиморфизмом за 70 000 лет. Активная консервация – единственное объяснение. Структурная архитектура генома: сходство с Homo sapiens на уровне 34% по регуляторным областям. Нет совпадений в GenomicAtlas при пороге 30%. Организм является земным по химической основе, но выходит за пределы известной таксономии.»

Она остановилась.

Потом дописала: «Если консервация активна – значит, что-то ниже работает. Прямо сейчас.»

В одиннадцать сорок два пришёл Новак.

Он был немец, пятьдесят восемь лет, геолог с тридцатью годами полевого опыта, и у него было лицо человека, который привык к тому, что порода ведёт себя предсказуемо и надёжно. Сейчас это лицо выглядело иначе.

– Танака, – сказал он с порога. – Ты видела, что с литологией на этой глубине?

– Ещё нет. Расскажи.

Он подошёл к столу и положил перед ней планшет с описанием слоя. Юки просмотрела – и почувствовала, как что-то холодное сдвинулось под рёбрами. Не от данных. Сами данные были геологическими – не её область. Но она видела интерпретацию.

– Это базальт? – спросила она.

– Нет. Это материал, который выглядит как базальт. – Новак нашёл нужный участок на планшете и увеличил. – Химически – не базальт. Твёрдость – восемнадцать по шкале Мооса. – Пауза. – Максимальное значение по шкале Мооса – десять. Это алмаз.

– Восемнадцать.

– Я перекалибровал прибор трижды.

Юки посмотрела на него. У него была спокойная, ровная речь человека, который ещё не позволил себе сделать вывод и держится за факты изо всех сил.

– Теплопроводность? – спросила она.

– Нулевая. Ноль. Тепло не передаётся через материал вообще.

– Это невозможно.

– Да.

– И бур через него прошёл?

– Почти нет. Дрейк переключил на резонансный режим. Они пробиваются, но медленно – три сантиметра в час вместо двенадцати. Фаулер в курсе, я докладывал ему в девять утра.

– Он мне не сказал.

Новак пожал плечами – коротко, без комментариев.

– Сколько до следующей отметки? – спросила она.

– Дрейк говорит, к концу смены достигнут четырёх и двух. – Он забрал планшет. – Юки. Этот материал – не природный. Я геолог сорок лет. Это не природный материал.

Она кивнула.

Новак ушёл.

Она достала телефон – старую привычку, имплант мог звонить напрямую, но личные звонки она предпочитала делать голосом, – и набрала Дрейка на буровой.

– Дрейк. Это Танака. Когда достигнете четырёх и двух?

– Если темп не упадёт – к тринадцати тридцати. – Голос у него был усталый, с фоном работающих механизмов. – Четырнадцати максимум.

– Я буду на площадке.

– Здесь минус пятьдесят три, Танака.

– Я знаю, где здесь.

Она положила телефон и начала одеваться.

Буровая площадка находилась в ста восьмидесяти метрах от жилого модуля – по антарктическим меркам, рядом. По антарктическим меркам при минус пятидесяти трёх и ветре, – это была другая планета.

Юки вышла из шлюза в термобалаклаве, очках, третьем слое перчаток и экзоскелетном жилете – не боевом, а рабочем, для теплоизоляции и поддержки при физической нагрузке. Обычный костюм персонала «Восток-7». Первый вдох снаружи всегда бил в лёгкие как электрошок – воздух такой плотный и холодный, что казалось: вдыхаешь не газ, а что-то с консистенцией. Она привыкла. Почти.

Буровая площадка – металлическая конструкция, защищённая от ветра с трёх сторон, – стояла над скважиной, как нефтяная вышка над скважиной, только направленная вниз. Дрейк – шотландец, главный буровой инженер, с красными от ветра щеками и руками, которые всегда выглядели чистыми, даже когда были в мазуте, – стоял у пульта управления и смотрел на индикаторы.

– Сорок восемь минут, – сказал он вместо приветствия. – Три сантиметра осталось до отметки.

– Характеристики материала изменились?

– Нет. Всё то же. Резонансный режим. – Он потёр переносицу через очки. – Странная вещь, Танака. Мы работаем с резонансной частотой 14,3 гигагерца – это стандарт для твёрдых пород. И материал реагирует. Понемногу, но реагирует. Но не так, как базальт или гранит – у тех резонанс на другой частоте.

– А на какой частоте он реагирует лучше всего?

Дрейк посмотрел на неё.

– Мы не проверяли. Фаулер сказал держаться стандартного режима.

– Понятно.

Она встала рядом с ним у пульта и стала смотреть на индикаторы. Дрейк не возражал. Они стояли молча – минуту, пять, двадцать. Ветер выл в металлических конструкциях. Бур работал внизу, и его работа передавалась через конструкцию как мелкая, постоянная дрожь – не слышимая ухом, но ощутимая подошвами, в костях.

В 13:27 Дрейк выпрямился.

– Контакт.

На индикаторе – изменение нагрузки. Бур прошёл через последний слой и вышел в пространство с другой стороны.

– Давление? – спросила Юки.

– Атмосферное, – сказал техник у второго пульта – молодой парень, она не помнила его имени. – Давление с той стороны атмосферное.

– Температура?

– Плюс восемь.

Юки замолчала. Плюс восемь. Под четырьмя километрами льда, в замкнутом пространстве, которое было изолировано от поверхности шестьдесят-семьдесят тысяч лет, – плюс восемь градусов.

Кто-то поддерживал температуру.

– Воздухозаборник, – сказала она. – Возьмите пробу воздуха с той стороны.

Дрейк кивнул технику, и тот начал настройку воздухозаборного модуля. Процедура занимала три-четыре минуты.

Юки достала планшет и открыла канал с лабораторией – Коскинен должен был быть на месте.

– Коскинен. Что у тебя по сейсмографу?

Пауза. Короткая.

– Интересно что-то. Зайди.

Она ушла с буровой в 13:44 – оставила Дрейка следить за воздухозаборником, попросила переслать результаты немедленно – и почти бегом вернулась к жилому модулю. Шлюз, тепловой удар перехода от минус пятидесяти к плюс восемнадцати, снятые перчатки и балаклава, коридор, дверь лаборатории.

Коскинен стоял у своего стола – первый раз за всё время, что Юки его знала, он не сидел, а стоял, и это само по себе было сигналом. На его экранах светились сейсмографические кривые – несколько окон одновременно, временные шкалы от десяти минут до шести часов.

– Смотри, – сказал он.

Юки подошла. Посмотрела на кривые.

Сейсмограф фиксировал колебания породы. Стандартная картина в Антарктике: лёгкие флуктуации от работы бура – регулярные, предсказуемые, – и фоновый шум. Всё это она видела и раньше.

Но сейчас в картине появилось что-то новое. На шкале последних сорока минут – с того момента, как бур достиг отметки 4,2 км и вышел в пространство с другой стороны, – сигнал изменился. Появились импульсы. Не от бура: работа бура давала равномерный монотонный след, как кардиограмма работающего мотора. Эти импульсы шли из другого источника – снизу, не сверху. Из того, что находилось там.

Они были неравномерными. Нарастающими.

Юки открыла таймлайн и начала смотреть – первый импульс, четырёхминутный интервал, второй импульс, трёхминутный интервал, третий – двухминутный.

Интервалы сокращались.

Кортикальный имплант – всегда работающий фоном, всегда отслеживающий паттерны – автоматически выделил закономерность синим маркером и начал считать. Цифры появились в периферии зрения: 4:03, 3:11, 2:24, 1:59, 1:41…

Она смотрела на экран, не в силах отвести взгляд. Что-то там, в четырёх километрах под антарктическим льдом, в полости с атмосферным давлением и температурой плюс восемь, что-то, законсервировавшее семьдесят тысяч лет назад биологический материал без единой мутации, – это что-то почувствовало контакт.

И отвечало.

Коскинен поднял голову от экрана. Посмотрел на неё. Потом – на кривую.

– Пульс, – сказал он.