– «Сократ», – позвал Маркус. – Ты фиксировал какие-либо аномалии в лаборатории биологии за последние семь часов?

– Фиксировал, – ответил ИИ. – Три эпизода нелинейного течения локального времени. Длительность: 47 минут, 1 час 12 минут, 58 минут. Совокупная разница между субъективным временем доктора Нкечи и корабельным временем – приблизительно три часа.

– Три, – повторил Маркус. – А она говорит о четырёх.

– Четвёртый эпизод, вероятно, остался незафиксированным. Сенсоры в этом помещении имеют области с пониженным покрытием.

Амара опустилась обратно на стул. Её руки слегка дрожали.

– Время здесь ненадёжно, – сказала она, будто пытаясь убедить саму себя. – «Сократ» говорил – нет фиксированной метрики. Это касается и пространства, и времени.

– Пространство я уже проверил. – Маркус рассказал ей о флуктуациях расстояний, о трёх разных измерениях одного коридора. Амара слушала, кивая – не удивлённо, скорее, с мрачным удовлетворением человека, чьи худшие подозрения подтвердились.

– Интерстиция, – сказала она, когда он закончил. – Пространство между циклами. Здесь нет законов – или законы другие. Мы существуем в… в промежутке. Как во сне, где время и расстояние – условности.

– Только это не сон.

– Нет. Не сон.

Маркус посмотрел на экран с молекулой.

– Что ты анализировала? До того, как потеряла время?

– Пыталась понять биохимию нашей амнезии. – Амара потёрла виски. – Лена дала мне образцы крови, спинномозговой жидкости. Я искала следы – химические маркеры, которые могли бы указать на механизм потери памяти. Нашла кое-что странное.

Она вызвала на экран новое изображение – график с несколькими пиками.

– Это спектральный анализ. Видишь этот пик?

Маркус видел – резкий всплеск на фоне относительно ровной линии.

– Что это?

– Не знаю. Вещество, которого не должно быть в человеческом организме. Не токсин, не метаболит, не лекарство. Что-то… другое. – Она увеличила пик. – Структура напоминает нейромедиатор, но с модификациями, которых я никогда не видела. Как если бы кто-то взял серотонин и переписал его на молекулярном уровне.

– «Игла»?

– Возможно. Или что-то связанное с ней. Или… – Амара замолчала.

– Или?

– Или мы сами. Может, мы сделали это с собой. Добровольно. До того, как забыли.

Маркус вспомнил слова Лены: «Это не случайная потеря. Это избирательное изъятие». Вспомнил мозг Дмитрия – палимпсест, слой за слоем перезаписанной информации.

– Зачем кому-то добровольно стирать собственную память?

– Не знаю. – Амара покачала головой. – Пока не знаю. Но я намерена выяснить.

Следующие несколько часов Маркус провёл, методично проверяя каждую систему корабля.

Это было то, что он умел. То, что давало ощущение контроля в мире, где контроль, похоже, был иллюзией. Он переходил из отсека в отсек, запускал диагностику, сверялся с показаниями, делал пометки в планшете. Реактор: норма. Система жизнеобеспечения: норма. Регенерация воздуха: норма. Водоочистка: норма. Освещение, гравитация, связь – всё работало, всё функционировало, как будто они находились на орбите Земли, а не в провале между мирами.

Корабль был в идеальном состоянии. Слишком идеальном, может быть. За месяцы – или годы – полёта должен был накопиться износ: мелкие поломки, замены деталей, следы ремонта. Но «Горизонт» выглядел так, будто только что сошёл со стапелей. Всё новое, всё блестящее, всё безупречное.

Кроме людей. Люди были изношены.

Маркус остановился у одного из иллюминаторов в жилом модуле. Небольшое окно – сорок сантиметров в диаметре, закалённое стекло. За ним была чернота. Та же чернота, что везде: не темнота, а отсутствие.

Он стоял, глядя в это отсутствие, и пытался понять, что чувствует. Страх? Возможно – но отдалённый, приглушённый. Любопытство? Да, пожалуй. Желание разобраться, понять, найти решение – потому что у каждой проблемы должно быть решение.

Должно быть?

Голос в голове – его собственный – звучал неуверенно. Впервые в жизни Маркус столкнулся с чем-то, что, возможно, не имело решения. По крайней мере, не такого, которое он мог бы найти.

Шаги за спиной. Он обернулся.

Дмитрий Волков стоял в дверном проёме. Худощавая фигура в тёмном комбинезоне, выцветшие глаза, лицо, лишённое выражения.

– Хольм, – сказал он. Не приветствие – констатация.

– Волков.

Молчание. Дмитрий подошёл ближе – не к Маркусу, а к иллюминатору рядом. Встал, глядя в ту же черноту.

Маркус наблюдал за ним краем глаза. Остальные – он, Амара, Рю, даже капитан – избегали смотреть в иллюминаторы. Что-то в этой пустоте было неправильным, отталкивающим на инстинктивном уровне. Глаза не хотели фокусироваться на ничто; разум сопротивлялся восприятию того, чего не должно существовать.

Но Дмитрий смотрел. Спокойно, без видимого напряжения. Его лицо не изменилось – то же отсутствующее выражение, что и всегда. Как будто вид абсолютной пустоты за бортом был для него привычным. Как будто он смотрел на это много раз.

– Ты не боишься, – сказал Маркус. Не вопрос – утверждение.

Дмитрий чуть повернул голову.

– Чего?

– Этого. – Маркус кивнул на иллюминатор. – Пустоты. Все остальные… мы нервничаем. Стараемся не смотреть. А ты – нет.

Пауза. Долгая, тяжёлая.

– Не вижу смысла в страхе, – сказал Дмитрий наконец. – Страх – реакция на угрозу. Пустота – не угроза. Она просто есть.

– Пустота, в которой, по словам «Сократа», что-то живёт. Что-то, что наблюдает за нами.

– Да.

– И это тебя не беспокоит?

Дмитрий помолчал. Потом:

– Когда ты работаешь с механизмом, ты боишься его?

– Зависит от механизма.

– Ты понимаешь его. Знаешь, как он устроен, что может сделать. Понимание исключает иррациональный страх.

– Ты хочешь сказать, что понимаешь это? – Маркус указал на черноту за стеклом.

Дмитрий не ответил сразу. Его глаза – бледные, почти бесцветные – смотрели в пустоту с выражением, которое Маркус не мог прочитать.

– Я говорю, что страх – непродуктивная реакция. Если мы хотим выжить, нужно понимать, а не бояться.

– Легко сказать.

– Да. – Голос Дмитрия был плоским, лишённым эмоций. – Легко сказать.

Он отвернулся от иллюминатора и двинулся к двери. У порога остановился.

– Хольм.

– Что?

– Ты инженер. Ты ищешь решения. Это хорошо. – Пауза. – Но некоторые проблемы не имеют инженерных решений. Некоторые проблемы требуют другого.

– Чего?

Дмитрий не ответил. Вышел, и дверь закрылась за ним с тихим шипением.

Маркус остался один у иллюминатора.

Он смотрел на черноту – заставил себя смотреть, как смотрел Дмитрий. Пытался увидеть то, что видел он: не угрозу, не страх, просто то, что есть.

Не получалось. Глаза скользили по поверхности небытия, не находя точки опоры. Разум сопротивлялся, отказывался принимать.

Но кое-что Маркус всё-таки увидел.

Дмитрий Волков смотрел на эту пустоту, как человек, который смотрел на неё раньше. Много раз. Так много, что перестал бояться.

Откуда у него эта привычка? Когда он успел её приобрести?

И почему – при всей его невозмутимости – в глубине выцветших глаз Маркус заметил что-то похожее на усталость? Не физическую, не от недосыпа. Другую – глубинную, застарелую, как шрам, который болит в непогоду.

Усталость человека, который слишком много видел.

Слишком много помнил.

Вечер – по корабельным часам – застал Маркуса в двигательном отсеке.

Он вернулся к «Игле». Не знал зачем – может быть, искал ответы. Может быть – просто не мог оставаться на месте. Работа успокаивала его, а «Игла» была самой большой загадкой на корабле. Самой большой проблемой, требующей решения.

Он расставил вокруг неё сенсоры – переносные детекторы, способные фиксировать электромагнитные поля, гравитационные аномалии, тепловое излучение. Подключил их к планшету, запустил запись. Если «Игла» делала что-то – хоть что-нибудь, – он хотел это увидеть.

Первый час – ничего. Показания ровные, без всплесков.

Второй час – мелкие флуктуации. Гравитация рядом с «Иглой» колебалась на тысячные доли процента. Незначительно, почти в пределах погрешности – но всё же.

Третий час – температура поверхности «Иглы» повысилась на 0.3 градуса. Потом вернулась к норме. Потом снова повысилась – уже на 0.7.

Маркус смотрел на графики. Пульсация. Ритмичная, как дыхание. Как сердцебиение.

– Она живая? – спросил он вслух.

– Вопрос некорректен, – ответил «Сократ». – «Жизнь» в биологическом понимании требует метаболизма, размножения, эволюции. «Игла» не демонстрирует этих признаков. Однако она проявляет активность, которую можно интерпретировать как реакцию на окружающую среду.

– Реакцию на что?

– На вас. Температурные колебания начались, когда вы вошли в отсек. Они прекращаются, когда вы отходите дальше трёх метров, и возобновляются, когда вы приближаетесь.

Маркус посмотрел на тёмное веретено. Оно висело неподвижно, как и прежде, – но теперь он знал, что оно замечает его. Реагирует на его присутствие.

Он сделал шаг назад. Проверил показания – температура начала снижаться.

Шаг вперёд. Температура пошла вверх.

– Она знает, что я здесь.

– Предположительно – да.

– Это… должно пугать?

– Неизвестно. «Игла» не проявляла враждебности на протяжении всей миссии. Однако её истинные возможности и намерения остаются неопределёнными.

Маркус стоял на границе – три метра от «Иглы», граница, за которой она его «видела». Он мог отступить, уйти, вернуться к понятным механизмам и системам. Или мог подойти ближе и посмотреть, что произойдёт.

Он выбрал второе.

Шаг. Ещё шаг. Температура «Иглы» росла – 0.8 градуса, 0.9, целый градус выше нормы. Гравитационные показания начали колебаться сильнее. Электромагнитный фон вокруг «Иглы» пошёл волнами.

На расстоянии метра Маркус остановился.

Воздух здесь был другим. Плотнее, тяжелее – то же ощущение, что и раньше, только сильнее. Кожа покрылась мурашками, волоски на руках встали дыбом. Не от холода – от чего-то другого. От присутствия, которое он чувствовал, но не мог увидеть.

«Игла» перед ним казалась больше – или это был оптический обман? Её поверхность – всё та же матовая чернота – как будто смотрела на него. Не глазами – у неё не было глаз. Но ощущение взгляда было безошибочным.

Маркус протянул руку.

Пальцы остановились в сантиметре от поверхности. Он чувствовал тепло – не жар, просто тепло. И что-то ещё: вибрацию, низкочастотную, на границе восприятия. Как гул двигателя, только глубже, древнее.

Коснуться?

Он хотел. Что-то – любопытство, одержимость, желание понять – толкало его вперёд.

Но что-то другое – инстинкт, осторожность, память, которой у него не было, – останавливало.

– Не сейчас, – сказал он вслух. Скорее себе, чем «Игле». – Не сейчас.

Он отступил назад. Раз, два, три шага. Пересёк невидимую границу, за которой «Игла» переставала его замечать.

Температурные показания начали снижаться. Гравитация выровнялась. Электромагнитный фон успокоился.

Маркус смотрел на тёмное веретено.

Оно снова было неподвижным. Просто объект, просто вещь. Но он знал – теперь знал точно, – что это не так. «Игла» была чем-то большим. Чем-то, что реагировало, чувствовало, ждало.

Ждало чего?

– «Сократ», – сказал он, не отводя взгляда от «Иглы». – Есть ли в восстановленных записях информация о том, как экипаж взаимодействовал с «Иглой» до потери памяти?

– Частично. Большая часть данных повреждена. Однако сохранились фрагменты, указывающие на регулярные «сеансы настройки» – периоды, когда член экипажа находился в непосредственной близости от «Иглы» в течение нескольких часов.

– Для чего?

– Неизвестно. Записи не содержат объяснений. Только факты: дата, время, имя участника, продолжительность.

– Кто проводил эти сеансы чаще всего?

Пауза. Потом:

– Капитан Юнь Сяомин. И доктор Дмитрий Волков.

Маркус кивнул. Он не знал, что это значит, но отметил про себя: Юнь и Дмитрий. Капитан и физик. Двое, кто, похоже, знали об «Игле» больше других.

Двое, у кого были свои секреты.

Ночной цикл накрыл корабль приглушённым освещением и тишиной.

Маркус лежал в своей каюте – маленькой, функциональной, обезличенной. Койка, стол, шкаф. Ничего личного, никаких следов того, кем он был до потери памяти. Только стандартный набор вещей, выданный каждому члену экипажа.

Сон не шёл.

Он смотрел в потолок и думал о том, что узнал за день. Флуктуации пространства. Нестабильность времени. «Игла», которая реагировала на присутствие. Дмитрий, который смотрел в пустоту без страха.

Пазл, у которого не хватало большей части деталей.

Маркус привык решать проблемы. Находить поломки и устранять их. Разбираться в механизмах и заставлять их работать. Но здесь – в этом месте, которое не было местом, – его навыки казались бесполезными. Что толку от инженерного мышления, когда сами законы физики отказывались работать?

И всё же – он не мог просто сдаться. Не мог принять неопределённость как данность. Это было не в его характере.

Он встал, подошёл к маленькому иллюминатору каюты. За ним – та же чернота. То же отсутствие всего.

Но теперь – он мог бы поклясться – в этой черноте было что-то ещё. Не свет, не форма. Просто… присутствие. Ощущение, что там, в пустоте, кто-то смотрит в ответ.

«Вы здесь. Мы здесь. Ничто другое не здесь.»

Слова из сообщения, которое пришло несколько часов назад. Маркус вспомнил их с неприятной ясностью.

«Вы готовы платить.»

Что это значило? Платить чем? За что?

Он не знал. Но чувствовал – ответ был где-то рядом. В данных, которые ещё предстояло восстановить. В памяти, которую они потеряли. В секретах, которые некоторые из них – Дмитрий, Юнь – всё ещё хранили.

Маркус вернулся к койке. Лёг, закрыл глаза.

Перед внутренним взором плыли образы: «Игла», пульсирующая теплом. Дмитрий у иллюминатора, бесстрашно глядящий в пустоту. Графики с провалами – потерянное время Амары. Сканы мозга с дырами вместо воспоминаний.

Пазл. Пазл с недостающими деталями.

Но он найдёт их. Рано или поздно – найдёт.

Потому что это единственное, что он умел делать: находить решения.

Даже когда решений, казалось, не существовало.

Сон всё-таки пришёл – урывками, тревожный.

Ему снилось что-то: коридоры корабля, которые тянулись бесконечно; двери, которые открывались в пустоту; голоса, говорящие на языке, который он почти понимал.

И «Игла». Она была в центре всего – тёмное веретено, пульсирующее, живое. Она звала его. Хотела чего-то. Ждала.

Маркус проснулся, когда освещение начало усиливаться – утренний цикл. Тело ныло от неудобной позы, глаза жгло от недосыпа.

Но разум был ясен.

Он знал, что будет делать дальше. Продолжать. Искать. Разбираться.

Потому что сдаваться – не вариант.

Никогда не был.