Часть I: Бесплатный обед

Глава 1: Константа Закировой

Сколково, Международный центр вакуумной физики Март 2047 года

Аудитория пахла кофе и честолюбием.

Элина Закирова стояла у интерактивной доски, наблюдая, как двадцать три пары глаз следят за её рукой. Молодые учёные – аспиранты и постдоки со всего мира, прошедшие жёсткий отбор на весеннюю школу МЦВФ. Лучшие из лучших, как любил говорить ректор на торжественных мероприятиях. Элина предпочитала думать о них иначе: достаточно умные, чтобы задавать правильные вопросы, и достаточно молодые, чтобы не бояться неправильных ответов.

– Итак, – она провела пальцем по экрану, вызывая трёхмерную модель вакуумного экстрактора, – кто из вас может объяснить мне, почему эта штука работает?

Модель медленно вращалась в воздухе – сложная конструкция из сверхпроводящих контуров и метаматериальных решёток, похожая на застывший взрыв из хромированных спагетти. Элина помнила времена, когда первые прототипы занимали целые здания. Теперь бытовые ВЭ-модули умещались в ладони.

Руку поднял высокий парень из Бангалора – Раджеш, кажется, или Ракеш, она вечно путала. Отличник, судя по досье, но с характерной манерой отвечать так, будто цитирует учебник.

– Эффект Казимира, профессор Закирова. Асимметричные граничные условия создают разность давления виртуальных частиц, что позволяет извлекать энергию из квантовых флуктуаций вакуума.

– Это то, что написано в учебниках, – Элина кивнула. – А теперь скажите мне, что не так с этим объяснением.

Тишина. Молодые учёные переглядывались, пытаясь понять, не ловушка ли это.

– Профессор, – осторожно начала девушка из Кейптауна, Амахле, – вы хотите сказать, что официальное объяснение неверно?

– Я хочу сказать, что оно неполно. – Элина взяла маркер и начала рисовать в воздухе, оставляя светящиеся линии. – Смотрите. Стандартная модель предсказывает определённый выход энергии при заданных параметрах экстрактора. Мы можем рассчитать его с точностью до двенадцатого знака после запятой. И знаете что?

Она сделала паузу, позволяя напряжению повиснуть в воздухе.

– Расчёты не сходятся.

Раджеш – или Ракеш – нахмурился:

– Но все эксперименты подтверждают теорию. ВЭ-технология работает именно так, как предсказано.

– Почти так. – Элина вызвала на доску график. – Вот данные за последние десять лет со всех промышленных экстракторов мира. Более восьмисот миллионов измерений. И вот теоретическая кривая.

Графики наложились друг на друга – почти идеально.

– Они совпадают, – сказал кто-то из задних рядов.

– Масштабируйте, – Элина сделала жест расширения. – Ещё. Ещё.

Когда увеличение достигло предела разрешения, стало видно: линии не совпадали. Экспериментальная кривая шла чуть выше теоретической – на величину, едва различимую глазом.

– Это же в пределах погрешности измерений, – возразила Амахле.

– Было бы, если бы погрешность была случайной. Но она систематическая. Экстракторы стабильно выдают на ноль целых ноль-ноль-ноль-ноль-семь процента больше энергии, чем должны по теории. Каждый. Всегда. Везде.

Элина обвела аудиторию взглядом. Некоторые начинали понимать.

– В физике не бывает бесплатных обедов, – продолжила она. – Энергия не возникает из ниоткуда. Если мы получаем больше, чем рассчитывали, значит, мы чего-то не учли. Либо наша теория неполна, либо… – она замялась, подбирая слова, – либо энергия берётся откуда-то, о чём мы не знаем.

– Вы предполагаете неизвестный источник? – Раджеш подался вперёд. – Новую физику?

– Я ничего не предполагаю. Я констатирую факт: есть расхождение, которое мы не можем объяснить. В науке такие вещи называются… – она улыбнулась уголком рта, – …возможностями.

Семинар продолжился. Элина водила студентов по лабиринтам квантовой электродинамики, показывала, где теория спотыкается о реальность, где уравнения начинают врать. Она любила эту часть работы – момент, когда в глазах молодых учёных вспыхивало понимание того, что мир устроен сложнее, чем им казалось.

К концу второго часа она охрипла, а половина аудитории перешла от восторга к растерянности.

– На сегодня достаточно, – Элина выключила доску. – Завтра мы рассмотрим возможные объяснения остатка. Их, к слову, двадцать три – я насчитала. И все, кроме одного, противоречат либо эксперименту, либо здравому смыслу.

– А двадцать третье? – спросила Амахле.

– Двадцать третье противоречит моему спокойному сну. Поэтому я его не люблю, но исключить не могу.

Студенты засмеялись, принимая это за шутку. Элина не стала их разубеждать.

Кабинет Элины располагался на седьмом этаже главного корпуса МЦВФ – здания, которое архитекторы проектировали как «овеществлённую идею научного прогресса», а сотрудники называли «стеклянным огурцом». Из панорамного окна открывался вид на территорию Сколково: аккуратные газоны, велодорожки, корпуса институтов, похожие на выросшие из земли кристаллы.

Двадцать лет назад здесь были поля и перелески. Теперь – научный город с населением в сорок тысяч человек, один из крупнейших исследовательских хабов мира. После того как Россия сделала ключевой вклад в теоретическую базу ВЭ-технологии, инвестиции потекли рекой. Элина помнила, как приезжала сюда аспиранткой – тогда главный корпус только строился, а вместо велодорожек была грязь.

Она опустилась в кресло, потёрла виски. Головная боль накатывала медленно, как прилив – верный признак того, что она снова забыла пообедать. В ящике стола лежала упаковка крекеров, купленная, кажется, ещё в прошлом месяце. Элина достала один, откусила. Вкус картона.

На столе мигал индикатор входящих сообщений – семнадцать писем за два часа семинара. Большинство можно было игнорировать: приглашения на конференции, просьбы о рецензиях, административная шелуха. Но одно письмо было от Даниэля Оконкво, и тема значилась как «СРОЧНО: данные из Шанхая».

Элина открыла было письмо, но тут завибрировал личный коммуникатор. На экране высветилось «Сара» – и сердце сделало то странное движение, которое она так и не научилась контролировать за все эти годы.

Дочь звонила редко. Очень редко.

– Привет, – сказала Элина, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально. Не слишком радостно – это выглядело бы фальшиво. Не слишком сдержанно – это обидело бы. Где-то посередине.

– Привет, мам.

Голос Сары был усталым. Или раздражённым – Элина никогда не умела различать эти оттенки в интонациях дочери.

– Как ты? – спросила Элина. – Как учёба?

– Нормально. В смысле… ну, экзамены скоро, куча всего, ты знаешь.

– Да, конечно.

Пауза. Элина судорожно искала тему для разговора – и ненавидела себя за то, что приходится искать. С коллегами она могла говорить часами, не задумываясь. С собственной дочерью каждое слово давалось с усилием, как будто они общались на разных языках.

– Ты по делу звонишь или просто так? – спросила она наконец.

– А что, нельзя просто так?

– Можно. Я просто… – Элина осеклась. – Рада тебя слышать. Правда рада.

– Угу.

Снова молчание. Где-то за окном прогудел дрон-доставщик.

– Слушай, – Сара заговорила быстрее, как будто пытаясь проскочить неловкость, – у вас там ничего странного не происходит? Ну, в смысле, по работе?

– Странного? – Элина нахмурилась. – Что ты имеешь в виду?

– Да не знаю… Просто тут, в Торонто, какая-то фигня творится. Вчера небо мерцало – реально мерцало, как будто… ну, как будто картинка на старом мониторе сбоит. И все такие «ой, северное сияние», но это вообще не похоже на сияние, я видео смотрела.

– Атмосферные явления, – Элина пожала плечами, хотя Сара не могла этого видеть. – Ионосфера иногда ведёт себя странно, особенно при высокой солнечной активности. Это не моя область, но…

– Да я знаю, что не твоя область. Просто подумала… не знаю, что подумала.

В голосе дочери проскользнуло что-то – не обида, скорее разочарование. Элина знала этот тон: Сара снова ждала чего-то, чего Элина не могла ей дать.

– Если хочешь, я спрошу у коллег из геофизики, – предложила она. – У нас есть хорошие специалисты по атмосферным…

– Не надо, мам. Всё нормально. Забей.

– Сара…

– Слушай, мне пора. Семинар через полчаса, надо ещё подготовиться.

– Хорошо. – Элина сглотнула. – Береги себя. И если что-то нужно…

– Ага. Пока.

Связь оборвалась. Элина несколько секунд смотрела на погасший экран, потом положила коммуникатор на стол. Руки едва заметно дрожали.

Девятнадцать лет. Саре было девятнадцать, и за все эти годы Элина так и не научилась быть матерью. Не той матерью, которая меняет подгузники и читает сказки на ночь – этот этап она кое-как пережила, когда ещё была замужем за Дэвидом и он брал на себя большую часть рутины. Но той матерью, которая понимает, чувствует, знает, что сказать – нет, такой она не стала.

Развод случился одиннадцать лет назад. Дэвид увёз восьмилетнюю Сару в Канаду – он получил должность в университете Торонто, и суд решил, что девочке лучше с отцом, у которого стабильная работа и нормальный график. Элина не спорила. В глубине души она понимала, что суд прав. Какая из неё мать, если она может забыть забрать ребёнка из школы, потому что погрузилась в уравнения?

С тех пор – редкие визиты, неловкие видеозвонки, подарки на дни рождения, которые всегда оказывались не совсем теми. Сара росла, превращаясь в незнакомого человека с чужими интересами и чужой жизнью. Экология, активизм, какие-то протесты – Элина пыталась интересоваться, но разговоры неизменно заходили в тупик. Они говорили на разных языках: Элина – на языке фактов и данных, Сара – на языке эмоций и ценностей.

«Мерцание неба», подумала Элина. Типичная Сара – увидела что-то необычное и сразу решила, что это важно. Романтик, как и её отец. Дэвид тоже всегда искал знамения там, где были только совпадения.

Она открыла письмо от Даниэля.

«Элина,

Посмотри прикреплённые данные. Это с шанхайского мегакомплекса за последнюю неделю. Я перепроверил три раза – расхождение выросло. Не сильно, но стабильно. 0,000072 вместо 0,000071.

Позвони, когда будет время.

Д.»

Элина нахмурилась. Данные из Шанхая она запрашивала ещё в январе – мегакомплекс был крупнейшим ВЭ-кластером в мире, и если где-то искать статистические аномалии, то там. Но она ожидала подтверждения своих расчётов, а не изменения.

Расхождение не должно меняться. Если оно систематическое – а оно систематическое, это она доказала ещё пять лет назад, – то оно должно быть константой. Неизвестной константой, необъяснённой константой, но константой.

А константы, как следует из названия, не меняются.

Она отложила письмо на потом. Сначала – ещё несколько часов административной работы, потом – вечерний семинар для аспирантов, потом – может быть – ужин. Данные из Шанхая никуда не денутся.

День прошёл в привычной суете. Заседание учёного совета (два часа споров о распределении грантов), встреча с делегацией из Бразилии (они хотели построить свой ВЭ-комплекс и искали консультантов), три сеанса видеосвязи с коллегами из разных точек земного шара. Элина перемещалась между кабинетом, конференц-залами и лабораториями, отвечая на вопросы, подписывая документы, улаживая конфликты.

Она любила эту часть работы меньше, чем исследования, но понимала её необходимость. Наука давно перестала быть занятием одиночек в тихих кабинетах. Современный физик – это менеджер, политик, дипломат. Особенно если этот физик руководит лабораторией квантовой вакуумистики, одной из самых финансируемых в мире.

К вечеру она вымоталась настолько, что едва не отменила семинар для аспирантов. Но отменять было нельзя – она и так пропустила два занятия в прошлом месяце из-за конференции в Сингапуре.

Семинар прошёл на автопилоте. Элина говорила правильные вещи, задавала правильные вопросы, кивала в правильных местах. Аспиранты не заметили разницы – или сделали вид, что не заметили. К девяти вечера она вернулась в кабинет, захлопнула дверь и привалилась к ней спиной.

Тишина. Благословенная тишина.

За окном темнело. Огни Сколково загорались один за другим – автоматические системы освещения, экономно расходующие энергию, которую теперь было в избытке. Элина помнила времена, когда электричество было дорогим, когда его экономили, когда каждый киловатт-час стоил денег. Теперь это казалось таким же архаичным, как керосиновые лампы.

Она села за компьютер и открыла файл от Даниэля.

Данные были… странными. Нет, не так – данные были нормальными, идеально нормальными, именно такими, какими должны быть. Кроме одной маленькой детали.

Элина пролистала таблицы, построила графики, наложила их друг на друга. Прогнала стандартные тесты на случайность, на систематические ошибки, на аппаратные сбои. Всё в норме.

Кроме расхождения.

В январе оно составляло 0,000071 процента. Сейчас – 0,000072. Разница – одна стотысячная процента. Ничтожная величина, меньше погрешности большинства приборов.

Но Элина работала с этим расхождением пять лет. Она знала его, как знают старого знакомого – все его привычки, все его особенности. И этот старый знакомый вёл себя не так, как должен.

Она откинулась в кресле, потёрла глаза под очками. Может, она ошибается? Может, это артефакт данных, статистический выброс, случайность?

Нет. Она перепроверила расчёты Даниэля, потом повторила их сама, потом использовала другой алгоритм. Результат был тем же.

Расхождение росло.

Медленно. Едва заметно. Но росло.

Она потянулась к телефону, чтобы позвонить Даниэлю, но остановилась. В Женеве сейчас… она посчитала в уме… семь вечера. Он мог быть занят. И потом, что она ему скажет? «Я подтвердила твои данные»? Он это и так знает.

Вместо звонка она открыла базу данных МЦВФ и начала искать исторические записи. Если расхождение росло – а оно росло, теперь она была уверена – то когда началось изменение? Было ли оно постепенным или скачкообразным? Есть ли паттерн?

Час за часом она погружалась всё глубже в данные. Мир за окном перестал существовать – остались только цифры, графики, уравнения. Привычное состояние, почти медитативное. Здесь, в мире чисел, всё было понятно и предсказуемо. Здесь не было неловких разговоров с дочерью, административных интриг, человеческих слабостей. Только чистая, безличная истина.

К полуночи она нашла то, что искала.