— Это к тому, что в проекте у вас всё чисто. А на месте — каждая третья труба требует доводки. И таких труб — двенадцать тысяч сто восемьдесят. Это сейчас, на закладке. На горизонте семьдесят лет — это вопрос: кто будет их перепроверять. И с какой регулярностью. И за чей счёт.

Зоя слушала. У неё в голове крутилась цифра — сто двадцать тысяч термосифонов на весь кластер. Если каждый третий нуждается в доводке раз в десять лет — это сорок тысяч в десятилетие. Бригада из четырёх человек делает тридцать-сорок труб в день — это год работы для шестидесяти бригад. Это посёлок ремонтников. Который в проекте не заложен.

— Никита Андреевич, — спросила она, — а вы знаете, что было решение по альтернативной архитектуре? «А»?

— На каскадной стабилизации? — Загайнов мрачно посмотрел в небо. — Знаю. Я её хотел. Я просил. Полтора года просил, в две тысячи пятьдесят пятом, когда эскизный был. Не дали.

— Почему?

— Потому что дороже на сорок процентов. И потому что энергетика. Нам надо две малых электростанции на кластер, торий или ничего, а ториевые нам обещали к сорок шестому, а пришли к пятьдесят четвёртому, и не туда. Ладно бы только в этом дело. Главное — у нас в Министерстве сидит товарищ, который раз в год получает из канала бумагу, что вариант «Б» — это правильно. И с этим спорить нельзя. С каналом не спорят.

Он остановился, повернулся к ней. Глаза у него были светлые, как ноябрьское небо.

— Я вам так скажу, Зоя Дмитриевна. Я не знаю, как у вас там в Москве это устроено. Я только вижу — каждый год Войнович или кто-то её уровня прилетает, ходит с нами, кивает, потом уезжает, и всё остаётся как было. И я — старый дурак — ходил и думал: ну ладно, может, они там в две тысячи сто пятьдесят шестом всё проверили, видят, что всё в порядке. Может, я неправ. Может, мерзлота не так растает, как я тут стою и боюсь. А потом я смотрю на трубу, которую переставлял трижды, и думаю: товарищ из Москвы, а ты сам в этой трубе ничего не понимаешь.

Зоя молчала. Загайнов не давил. Он просто говорил, как разговаривают с тем, кто всё равно решит сам.

— Никита Андреевич, — сказала она. — А если бы проект пересмотрели сейчас?

Загайнов задумался.

— Сейчас? Нулевой ярус мы заложим в декабре. Если до конца декабря пересматривают на «А» — у нас разница в свайном поле, мы переходим на консольные плиты с активным контуром, я это умею делать, у меня бригада из Норильска. Зимний завоз — успеем, если решение будет до пятого декабря. После пятого — не успеем, объект встаёт на год, а это шестьсот рабочих мест, и часть из них — местные. Мне их кормить.

— Ясно.

Они дошли до конца траншеи. У Зои подмерзали щёки. Загайнов повернул её обратно.

— Вы Айну не видели ещё?

— Это кто?

— Эколог наш, общественница. Айна Пестерёва. Она тут с самого начала, пишет в инстанции, ей не отвечают. У неё бабушка ещё в семидесятых тут училась в школе, и Айна знает каждую речку. Я вам её покажу. Она вам скажет всё то же самое, что я, только короче и злее.

Айна оказалась маленькая, тонкая, в стёганой куртке военного покроя, с двумя седыми прядями в чёрных волосах. Лет ей было тридцать пять, может сорок. Они встретились в общежитии стройки, в комнате собраний, где кроме них сидели ещё двое — пожилой плотник и девушка-переводчик. Айна посмотрела на Зою долго.

— Из Москвы?

— Из Москвы.

— Подписывать?

— Думаю.

Айна усмехнулась.

— У нас все думают. Думают, потом подписывают. — Она потянулась к чайнику, налила Зое в стакан. Чай был с травой. — Зоя Дмитриевна, я про вашу архитектуру всё знаю. Я не инженер, но я живу здесь и читаю. Я знаю, что термосифоны Долгошеина — хорошая штука, лет сорок назад. Я знаю, что у нас за двадцать лет средняя температура мерзлоты выросла на полтора градуса. Я знаю, что всё, что вы запроектировали на семьдесят лет вперёд, — это для мерзлоты, какой её видели в двадцатых. А мерзлоты той уже нет. Понимаете?

— Понимаю.

— Вы понимаете умом, — сказала Айна. — А я — не умом, я своим домом. У меня дом в Юкагирском улусе. У моего дома фундамент на термосифонах, ставили в две тысячи тридцать пятом. В этом году дом просел на двадцать сантиметров на одну сторону. Я уже жалобы не пишу, у меня нет сил. У меня соседи — кто умер, кто переехал. Когда вы строите шестидесятитысячный кластер — вы строите шестидесятитысячное переселение через семьдесят лет. Это вам понятно?

— Понятно.

— И что вы будете делать?

Зоя смотрела в стакан. Чай был мутный, пах клевером и чем-то ещё — не то багульником, не то полынью.

— Айна, — сказала она. — Я не знаю, что я буду делать. Я знаю, что я хочу понять. Я в первый раз за этим столом. У меня — три дня.

Айна помолчала. Потом, не глядя на Зою, сказала:

— Я вам не верю. Простите. Все вы тут, кто на три дня, потом улетаете в Москву и пишете: «учтены пожелания общественности». У меня в архиве — двадцать восемь таких писем. Я вам не верю, но я вам скажу, что хочу. Я хочу не обещаний. Я хочу — чтобы вы там, в Москве, поняли: мы тут — не статистика. Если вы подпишете «Б», вы подпишете нашу эвакуацию через шестьдесят лет. Тех, кто сейчас родится. Они будут — выселенцы. У них не будет дома. Дом — это место, где деды лежат. А наши деды все тут, и переезжать с ними мы не сможем. Понятно?

— Понятно.

— Спасибо за чай.

Зоя встала, надела полушубок. У дверей Айна её догнала, тронула за рукав.

— Зоя. Если вы — другая, я ошиблась — вы напишите. Я отвечу.

— Хорошо.

Вечером в гостинице — двухэтажный деревянный сруб с электрическим обогревом — Зоя долго не могла спать. Костя Селиванов ужинал с ней в столовой, и был необычно тихий, и говорил о том, как у него на третьем объекте проседает дорога. Зоя слушала, кивала. После ужина она поднялась в свою комнату, разделась, легла на узкую кровать. Над кроватью висел старинный отрывной календарь, открытый на тринадцатом ноября. Кто-то до неё уже оторвал.

Она лежала и думала о том, что Палладьев не сказал ей про Войнович. Войнович — куратор проекта, Зоя её ещё не видела, только слышала фамилию. Войнович в прошлом году ходила тут с Загайновым. Загайнов сказал: «два часа в поле, и в гостиницу». Войнович — старший советник, она не первая аналитичка. Она — выше. Она уже всё это видела и подписала.

И Дора Анкудинова — Зоя ещё не знала про Дору, она узнает через два дня — тоже подписывала. Когда-то.

Зоя закрыла глаза и поняла, что у неё, девятого числа октября, две недели назад, в институте, был день, когда жизнь была ясной. Она получила распределение в МРДГ, выпила с подружкой Машей в кафе, написала маме, что всё хорошо. Мама написала: «горжусь». И это была неправда, мама не очень понимала, что такое МРДГ, мама работала в аптеке в Серпухове и знала только, что Зоя устроилась «в министерство» — это звучало.

Зоя думала: что я скажу маме. Если я не подпишу, меня переведут или выгонят. Если подпишу — буду жить с подписью. Сто лет — это не моя жизнь. Это жизнь моих детей, если они будут, и их детей. Это жизнь Айниных внуков. Айна сказала: «вы подпишете нашу эвакуацию». Но это же — Айны слова. А Загайнов сказал: «у нас в Министерстве сидит товарищ, с которым нельзя спорить». Этот товарищ — канал. Канал — это и есть Зоя. Зоя Дмитриевна Лаврова, которая в две тысячи сто пятьдесят шестом году подписала «Б».

И эта же Зоя — Татьяна Сейтбекова — нет, не Зоя, Татьяна, — написала ей в сноске: «не повторяй». Кто-то, кто называется «Т. С.», написал. Это могла быть Татьяна. Это могла быть техслужба. Это могла быть провокация. Это мог быть бракованный пакет.

Под утро Зоя поняла, что она не знает, кому верить. И что это, как ни странно, — единственная трезвая мысль за весь день.

Глава 3. Войнович

Войнович приехала встречать рейс лично, что было, по словам Селиванова, «нехорошим знаком». В Шереметьеве, у выхода с прилёта, стояла высокая женщина в сером пальто, седая, с короткой стрижкой, лет ей было около шестидесяти. Зоя её сразу узнала по фотографии.

— Лаврова. — Войнович протянула руку. Рука была холодная, узкая. — Анна Юрьевна. Поедемте, я повезу вас.

— Анна Юрьевна, у меня машина из министерства.

— Я её отпустила.

В машине Войнович долго молчала. Они выехали из аэропорта на МКАД, и только когда зашли в пробку, Войнович сказала:

— Зоя Дмитриевна, я не буду на вас давить. Я для этого слишком устала. Я хочу понять одну вещь. Вы отложили подпись. Палладьев мне доложил. Вы съездили на объект. Вы готовы к подписи?

Зоя смотрела в окно. По обочине шёл человек в куртке, нёс в руках связку проводов. Снега не было. Москва пахла мокрой Москвой.

— Анна Юрьевна. Я готова к подписи альтернативного варианта. «А». С активной стабилизацией. Я готова мотивировать. У меня есть данные с объекта, с которыми не сходятся проектные допущения семьдесят первого по семьдесят восьмой годы. Я готова сделать представление в комиссию.

Войнович не повернула голову.

— Зоя Дмитриевна. Вы понимаете, что это значит — представление в комиссию?

— Понимаю.

— Вы понимаете, что комиссия — четырнадцать человек, из которых двенадцать подписывали аналогичные ратификации по другим объектам? Они не пойдут против протокола.

— Я понимаю.

— И вы понимаете, что после комиссии ваше имя — всё. Не «всё уволят», у нас не увольняют. У нас, как вы, наверное, заметили, не увольняют, а отправляют — на профильные. Профильное у вас — крио. На крио. На объект. Не аналитиком, не верификатором — рядовым инженером. Вы, девочка с золотым дипломом, будете в Якутске, в брусничной куртке, с термосифонами Долгошеина. И ваш муж — кстати, он сейчас в аспирантуре в Бауманке? — он за вами не поедет. Я говорю не для того, чтобы вас пугать. Я говорю для того, чтобы вы посчитали. Это арифметика.

Зоя кивнула. Это была арифметика.

— Анна Юрьевна, — сказала она. — Я съездила на объект. Я разговаривала с Загайновым. Я разговаривала с Пестерёвой. Я понимаю, что и Загайнов, и Пестерёва — частные мнения. Я не на них опираюсь. Я опираюсь на климат-модели Института криологии, на которые сослалось обоснование канала — и которые в обосновании канала использованы в редакции две тысячи пятьдесят первого года. У нас есть редакция две тысячи пятьдесят шестого, она актуальная. Расхождение по росту средней температуры мерзлоты — двадцать два процента. Это значит, что проектный ресурс термосифонов сокращается с шестидесяти двух до пятидесяти одного года. Это значит, что в две тысячи сто двадцатом году, за тридцать шесть лет до ратификации канала, кластер уже не будет соответствовать проектным параметрам. А ратификация канала говорит, что в две тысячи сто пятьдесят шестом всё в порядке. Это противоречие.

Войнович посмотрела в зеркало заднего вида.

— Зоя Дмитриевна. Канал у нас не противоречит фактам.

— Канал у нас, — сказала Зоя, — даёт верифицированный документ. Документ — может содержать ошибку. Канал — не Бог.

— Канал, — сказала Войнович, — это институт. Институт, на котором стоит наша страна последние двадцать два года. Институт, благодаря которому мы — не экспериментируем со столетним горизонтом, а действуем в нём. Когда вы говорите «канал — не Бог», вы говорите — наша работа бессмысленна. Вы это понимаете?

— Я понимаю, что я говорю «канал может содержать ошибку».

— Это, — сказала Войнович, — то же самое.

Они доехали до Министерства в молчании. На стоянке Войнович вышла из машины, открыла Зое дверь сама — что было совсем нехорошим знаком. Когда Зоя вышла, Войнович удержала её за рукав.

— Зоя Дмитриевна. Я вас не пугаю и не уговариваю. Я вам предлагаю сделку. Вы подписываете «Б» сегодня. Я в обосновании комиссии указываю ваши вопросы по моделям пятьдесят шестого и поручаю Институту криологии в течение года представить уточнённый расчёт. Если уточнённый расчёт покажет, что термосифоны не дотягивают до проектного ресурса — мы вносим коррекцию в эксплуатационный регламент. Превентивные ремонты в шестидесятых, а не в восьмидесятых. Это решает вашу проблему?

— Это, — сказала Зоя медленно, — не решает мою проблему. Превентивные ремонты в шестидесятых — это удвоение эксплуатационных расходов. Это означает, что архитектура «Б» уже не дешевле «А» на горизонте сорока лет. Это означает, что выбор «Б» становится невыгоден экономически. Это означает, что «А» был правильный выбор изначально.

Войнович молчала.

— Анна Юрьевна, — сказала Зоя. — У меня вопрос. Вы это сами знаете. Вы были в Якутске, вы видели Загайнова, вы видели мерзлоту. Вы знаете, что «Б» — не выдержит. Почему вы за «Б»?

Войнович долго молчала. Потом — не Зое, а куда-то мимо — сказала:

— Потому что моя подпись — на «Б». И на «Б» — следующего объекта. И ещё на четырёх объектах. И если «Б» сейчас будет признан ошибочным, то «Б» — на тех четырёх — будет тоже под вопросом. И тогда тридцать тысяч свайных полей — мы пересматриваем. И тогда я — кто я?

Это было первое и единственное человеческое, что Войнович сказала Зое. Зоя посмотрела на неё внимательно. У Войнович были усталые глаза, тонкая жилка на виске. Война, которую Войнович вела, была не с Зоей. Она была с собой. И Зоя — была инструмент в этой войне.

— Анна Юрьевна, — сказала Зоя. — Я подумаю до завтра.

— Зоя Дмитриевна, — сказала Войнович, не отпуская рукав. — Я вам ещё одно скажу. Не для протокола. Я не первый раз вижу аналитика, который хочет переписать решение канала. Раз в семь-восемь лет такой бывает. Раз в семь-восемь лет — у нас есть процедура. Все, кто пытались, — ушли. Не просто на профильные. Дора Анкудинова — в две тысячи сорок шестом — она была моя ученица. Она была лучше вас, Лаврова. Она в институте — золотая медаль. Она диссертацию защитила в двадцать пять. Она пыталась переписать. Она ушла. Знаете, где она сейчас?

— Не знаю.

— И никто не знает. И это, Лаврова, — самое страшное.

Войнович отпустила рукав, развернулась и пошла к крыльцу. Зоя осталась на стоянке. На ней была всё та же куртка, что и утром в Якутске. На асфальте у её ног лежал жёлтый тополиный лист. Москва, ноябрь две тысячи пятьдесят шестого. Тепло. Влажно. Тихо.

Глава 4. Побочная полоса

Илья сидел за своим столом с чашкой про инжиниринг и читал какой-то журнал на бумаге. Журнал был старый, шрифт мелкий, обложка зелёная. На обложке — «Радио, 1987».

— Илья, — сказала Зоя. — Можно к тебе?

— Зашла — значит, можно. — Он отложил журнал. — Чай?

— Чай.

Он налил из термоса. Чай был с лимоном, без сахара. Зоя сидела напротив. В капсульной было тихо — гудение установки и редкие щелчки реле.

— Илья, — сказала Зоя. — У меня вопрос. Технический. Ты ответишь?

— Зависит от вопроса.

— Что такое — побочная полоса I.7?

Илья посмотрел на свой чай. Потом на Зою. Потом — мимо, в сторону цилиндра.

— Зоя, — сказал он. — Это не мой профиль.

— Я понимаю. Я не прошу тебя нарушать. Я прошу — что это такое. По регламенту.

Илья молчал минуту. Потом — встал, подошёл к двери, проверил, закрыта ли, вернулся.

— Хорошо. По регламенту. У канала есть основная полоса — это пакет, который мы передаём аналитику. Есть служебные полосы — это синхросигналы, хеши, метки времени. Есть технические — там шум декогеренции, мы его сдаём в институт. И есть побочная полоса I.7. Это — техническая особенность нашего конкретного типа регистра. У этого типа есть избыточные NV-центры — на случай, если основные сдохнут. Эти избыточные — они же ловят сигнал. Если основной канал чистый — они дублируют. Если основной зашумлён — они дают подстраховку. Но у них есть особенность — они декодируются по-другому, через побочную полосу. И там — иногда — бывает не шум, а текст. Не наш текст — там, у них, кто-то записывает.

— Кто записывает?

— Не знаю. По регламенту — никто. По жизни — кто-то записывает, потому что тогда туда попадает текст.

— Илья, — сказала Зоя. — У меня в журнале сегодня была пометка «з.б.». И я её открыла. Там — текст.

Илья молчал долго. Потом сказал:

— Зоя. Ты понимаешь, что мы сейчас разговариваем, и этот разговор — не существует?

— Понимаю.

— Хорошо. Что было в тексте?

— «З. Д. Не повторяй. Я тоже не должна была. Т. С.»

Илья закрыл глаза. Потом открыл.

— «Т. С.» — это, видимо, твоя преемница. Татьяна Сейтбекова. Я знаю, что её зовут Татьяна, потому что у нас в журнале сегодня в полпервого ночи была её подпись на пакете. Ратификация — это её работа. Сейтбекова — старший аналитик из две тысячи сто пятьдесят шестого.

— Илья. Эта побочная полоса — она бывает у других пакетов?

— У многих. Не у всех.

— Что в них?

— В большинстве — шум. В части — техслужба. В малой части — то, что ты описала.

— Сколько раз ты видел такое?

Илья посмотрел на неё прямо.

— Зоя. Я пять лет работаю на канале. Я видел три случая, когда побочная полоса — содержала записку аналитику. Все три раза — записка отговаривала. В двух из трёх — аналитик подписывал основное решение и выходил из капсульной. В третий — не подписывал. Это был случай Анкудиновой.

Зоя кивнула. Внутри у неё всё было сухо и ясно.

— Илья, — сказала она. — Анкудинова жива?

— Анкудинова жива. Она ушла в две тысячи сорок шестом из Министерства. Она работала в Институте криологии — два года. Потом ушла оттуда. Сейчас она — самозанятая. Числится как «инженер-консультант». Живёт где-то в Подмосковье, точно не знаю. Её телефон есть в кадрах, но кадры тебе его не дадут.

— Илья.

Он посмотрел на неё.

— У тебя есть её телефон?

Илья опять помолчал. Потом — открыл ящик стола, достал старый кнопочный телефон, сел, набрал что-то в нём, выписал на бумажку. Бумажку протянул Зое.

— Это её. Ты звонишь, я не звонил. Я не могу её вспомнить, я её не помню, я никогда не видел этого номера. Понятно?

— Понятно.

— И ещё, Зоя. Если ты решишь, что не подпишешь, — ты это решаешь сама. Я тебе не помогаю, я тебе только техническую часть рассказал. Что в твоей побочной полосе текст — я подтверждаю. Если у тебя спросят, я скажу, что подтверждаю. Это правда. Это не нарушение протокола. Это — правда. Кто такая Сейтбекова — я не знаю. Я знаю только, что в две тысячи сто пятьдесят шестом году в нашем здании на этом самом месте сидит человек, который подписывает за тебя. И то, что этот человек тебе пишет в побочной — это не моё дело.

— Илья, спасибо.

— Не за что. Я не любитель. Я инженер. Я смотрю на канал двадцать лет — двадцатый год пошёл — и у меня к нему накопилось. Только говорить — некому. Иди.

Зоя вышла. В коридоре она остановилась, посмотрела на бумажку. Семизначный мобильный номер — старый, без префикса оператора. Она сложила бумажку вчетверо и сунула в задний карман джинсов. Не в сумочку, не в кошелёк — в задний карман джинсов, как двадцать лет назад на дискотеке.

В обед, в столовой, к ней подсел Селиванов. У него на тарелке — пельмени с маслом, на компот — кисель.

— Лаврова, — сказал он, жуя. — Я тебя за вчера прощаю — что ты в Якутске со мной не очень разговаривала. Ты задумчивая.

— Прощаешь.

— Да. Только послушай. Ты сейчас идёшь правильно, но тебя ведут. Ты понимаешь, что тебя ведут?

— Кто?

— Войнович. Войнович — она не дура, она умная. Она тебе сейчас даёт сказать — комиссия, представление, расхождение моделей. Она тебе даёт сделать всё громко. Знаешь почему?

— Почему?

— Потому что когда ты это сделаешь, она тебя выкинет с шумом. И на твоём месте через две недели будет другой аналитик, у которого подпись стоит автоматически. И в комиссии будет случай — вот, помните, Лаврову? Ну, та, которая была не согласна. Где она? Она там, на крио. И всё. И больше в Министерстве никто никогда не будет не согласен. На двадцать лет — вы поняли пример, Лаврова? Вы поняли пример?