Часть I: Пробуждение

Глава 1: Морфей

Кран капал.

Не течь – именно капал, с тем особенным упрямством неисправной сантехники, которое через неделю превращается в фоновый шум, через месяц – в элемент экосистемы, а через четыре месяца – в нечто вроде метронома, по которому подсознательно выстраиваешь рабочий ритм. Лена подставила под него лабораторный стакан ещё в феврале, когда написала первую заявку в хозчасть Института мозга человека. Заявку приняли. Присвоили номер. Обещали рассмотреть. Стакан наполнялся за восемь часов, и Лена привыкла выливать его в фикус на подоконнике – единственное живое существо в лаборатории, которому от неё доставалось достаточно внимания.

Сейчас стакан был полон на три четверти, и Лена об этом не помнила, потому что перед ней на двух мониторах расползалась картина, которая не имела права существовать.

Четверг, двенадцатое июня 2025 года, шестнадцать часов сорок одна минута. Лаборатория сомнологических исследований, третий этаж, кабинет 312 – тот самый, в который Лена Сорокина въехала семь лет назад с одним ноутбуком и грантом Российского научного фонда, а теперь не могла въехать без пропуска уровня «Б», потому что проект «Морфей» разросся до размеров, при которых секретность казалась неизбежной, а бюрократия – естественной.

Двенадцать миллионов добровольцев. Сорок семь стран. Петабайты полисомнографических данных – ЭЭГ, ЭОГ, ЭМГ, пульсоксиметрия, акселерометрия. Самый крупный в истории проект картирования человеческого сна, начинавшийся как скромная попытка каталогизировать фазовые переходы между стадиями NREM и превратившийся в нечто, для чего у Лены ещё не было названия. Впрочем, она не любила давать названия вещам, которые не понимала. Это казалось ей формой самообмана – приклеить этикетку, чтобы перестать бояться.

Данные поступали непрерывно: шестьдесят восемь узлов обработки, распределённые между Петербургом, Хельсинки и Шанхаем, пережёвывали терабайты каждую ночь. Алгоритмы кластеризации – Ленина гордость, три года разработки – разбивали записи сна на паттерны: архетипические сюжеты, повторяющиеся образы, эмоциональные профили. По пятницам система генерировала сводный отчёт, который Лена читала в субботу утром за кофе, проверяя аномалии, отмечая интересное, выбрасывая шум.

Сегодня был четверг, и до пятничного отчёта оставались сутки, но система прислала внеплановый флаг. Оранжевый – средний приоритет, не срочный, не критический, просто «обрати внимание». Лена обращала внимание на оранжевые флаги примерно в половине случаев. Обычно – ложные срабатывания: артефакты в данных, ошибки датчиков, случайные совпадения, которые алгоритм принимал за значимые.

Она открыла флаг, собираясь потратить на него три минуты и вернуться к черновику статьи для Sleep Medicine Reviews, который нужно было сдать до конца месяца.

Три минуты превратились в двадцать. Потом – в час. Потом Лена перестала считать.

Кластер номер 7741-Δ. Алгоритм выделил группу записей с аномально высоким коэффициентом сходства содержания снов. Это случалось: общие культурные страхи – падение, преследование, публичная нагота – регулярно формировали кластеры. Механизм известен, описан, скучен. Лена держала для этих случаев отдельную папку, которую шутливо называла «архетипы Юнга», хотя к Юнгу относилась примерно так, как хирург относится к целителям – с вежливым недоверием и лёгким раздражением.

Кластер 7741-Δ не был похож ни на что из папки.

Двадцать три записи. Двадцать три человека – разные страны, разные возрасты, разные часовые пояса. Женщина, пятьдесят шесть лет, пригород Осаки, домохозяйка. Мужчина, тридцать один год, Богота, водитель автобуса. Девочка-подросток, пятнадцать лет, Рованиеми, школьница. Мужчина, сорок четыре года, Кейптаун, бухгалтер. И так далее – до двадцати трёх, и ни одной общей переменной, кроме принадлежности к виду Homo sapiens и участия в проекте «Морфей».

Содержание сна: открытое пространство. Плоская поверхность – белая или очень светлая, без ориентиров. Горизонт виден, но расстояние до него не определяется. Небо – такое же белое, как поверхность, граница между землёй и небом размыта. Нет звуков. Нет запахов. Нет ветра. Нет температуры – ни тепло, ни холодно. И на горизонте – фигура. Неопределённого пола, неопределённого размера. Стоит. Не движется. Или – движется, но слишком медленно, чтобы это зафиксировать за время одного сна.

Лена перечитала описания трижды. Они были записаны со слов добровольцев на разных языках – японском, испанском, финском, африкаанс, – переведены нейросетью и стандартизированы. Но даже сквозь стандартизацию пробивались индивидуальные интонации, и это-то и тревожило: каждый из двадцати трёх описывал одно и то же, но совершенно по-своему. Домохозяйка из Осаки сравнила равнину с рисовым полем зимой. Водитель из Боготы – с соляным озером Уюни, где он никогда не был, но видел на фотографиях. Школьница из Рованиеми написала просто: «Как снег, только без холода. И кто-то стоит. Далеко».

Коэффициент семантического сходства, вычисленный алгоритмом: 0.94. Для сравнения: типичный кластер «падение» давал 0.6—0.7. Типичный кластер «преследование» – 0.55—0.65. Всё, что выше 0.8, за семь лет работы «Морфея» встречалось четыре раза, и каждый раз объяснялось техническими ошибками – дублированием записей, сбоем маршрутизации, человеческой невнимательностью.

Четыре раза за семь лет – и всегда артефакт. Сейчас – двадцать три записи с коэффициентом 0.94, и Лена уже проверила: дубликатов нет, маршрутизация в порядке, записи подлинные.

Она откинулась на спинку кресла. Кресло скрипнуло – петля левого подлокотника разболталась ещё в марте, и Лена подложила под неё сложенный вчетверо рецепт на мелатонин, что придавало скрипу характерный шелестящий оттенок.

– Дим, – позвала она, не поворачиваясь.

Дмитрий Карасёв, аспирант второго года, сидел за столом у окна и с видом человека, выполняющего священный долг, играл в какую-то мобильную игру, повернув телефон так, чтобы экран не был виден от двери. Ему было двадцать шесть, он носил очки с толстой чёрной оправой, которые старили его на пять лет, и обладал редким для аспиранта качеством: умел молчать, когда нечего говорить.

– М?

– Посмотри на 7741-Δ. Скажи, что видишь.

Он подошёл, наклонился к монитору. Пробежал глазами описания. Нахмурился. Посмотрел на коэффициент. Нахмурился сильнее.

– Баг?

– Проверила. Нет.

– Утечка данных между узлами? Когда шанхайский кластер глючил в апреле, он перезаписывал…

– Проверила. Шанхай чист. Все узлы чистые. Записи подлинные, двадцать три штуки, двадцать три разных человека.

Дима выпрямился, снял очки, протёр линзу краем футболки – привычка, которая бесила Лену, потому что от хлопковой ткани на стекле оставались микроцарапины, и через полгода линзы превращались в рассеиватели.

– Ну, – сказал он, – может, им всем снилось, что они забыли надеть штаны, и алгоритм принял это за белую равнину?

Лена не засмеялась.

– Белая равнина, – повторила она. – Без ориентиров. Горизонт размыт. Фигура. Одинаковая у всех. Одинаковая, Дим. Не «похожая» – одинаковая.

Он надел очки обратно и посмотрел на неё тем взглядом, который она знала: взгляд человека, который ещё не понял, но уже почувствовал, что понять придётся, и ему это не понравится.

– Двадцать три человека – это мало, – сказал он. – Из двенадцати миллионов – это шум.

– Двадцать три – это флаг за сегодня, – ответила Лена. – Я ещё не смотрела вчера. И позавчера. И прошлую неделю.

Она смотрела.

Кран капал. Стакан переполнился – тонкая струйка стекала по внешней стенке на лабораторный стол, оттуда – на пол, образуя лужицу, которая медленно подбиралась к связке сетевых кабелей. Дима увидел, молча взял рулон бумажных полотенец с полки, вытер, переставил стакан. Лена не заметила.

Она перебирала отчёты за последние тридцать дней, запуская поиск по ключевым словам: «белая равнина», «пустое пространство», «фигура на горизонте», «плоскость без ориентиров». Потом расширила – добавила синонимы, переформулировки, метафоры, которые мог бы использовать человек, описывающий то же самое другими словами. «Снежное поле». «Пустыня». «Солончак». «Молоко». «Ничего нет, только кто-то стоит».

Алгоритм работал семнадцать минут. Потом выдал число.

За последнюю неделю – четыреста одиннадцать совпадений.

Лена смотрела на экран и чувствовала, как что-то холодное и тяжёлое проворачивается внутри, под рёбрами, в том месте, где, по её собственным лекциям для студентов, располагается солнечное сплетение – крупнейший вегетативный узел, не имеющий никакого отношения к солнцу и никакого отношения к предчувствиям, но почему-то реагирующий на вещи, которые мозг ещё не оформил в мысль.

Четыреста одиннадцать. За одну неделю.

Она запустила поиск за предыдущую неделю. Сто сорок семь.

Неделю до этого – пятьдесят три.

Ещё неделю назад – девятнадцать.

Семь.

Три.

Одно. Один-единственный отчёт, шестинедельной давности. Мужчина, семьдесят два года, Буэнос-Айрес, пенсионер, бывший портовый рабочий. Записал коротко, неохотно, как человек, которому неловко рассказывать сны незнакомым людям: «Белое место. Ровное. Стоял кто-то. Не знаю кто. Далеко».

Лена построила график. Ось X – время, ось Y – количество совпадений за неделю. Точки легли на кривую, и кривая была не линейной.

Она была экспоненциальной.

1, 3, 7, 19, 53, 147, 411.

Множитель – примерно 2.8 на каждый недельный интервал. Не идеальный – в реальных данных ничего не бывает идеальным, – но устойчивый. Достаточно устойчивый, чтобы Лена, которая всю сознательную жизнь работала с биологическими сигналами и умела отличать паттерн от шума на уровне мышечного рефлекса, почувствовала, как холод под рёбрами превращается в нечто более конкретное. Не страх – пока не страх. Изумление, смешанное с тем специфическим раздражением, которое она испытывала каждый раз, когда реальность отказывалась вести себя прилично.

– Дим, – сказала она, – иди сюда.

Он подошёл. Посмотрел на график. Замолчал – надолго, секунд на десять, что для Димы было эквивалентом длинной тирады.

– Это… – начал он.

– Да.

– Ты уверена, что нет…

– Нет.

– Я не договорил.

– Ты хотел спросить, нет ли артефакта. Нет. Я проверила триста с лишним записей вручную. Выборочно, но достаточно, чтобы исключить систематическую ошибку. Записи подлинные. Люди настоящие. Сны – одинаковые.

Дима стянул очки и сжал переносицу двумя пальцами, будто пытаясь удержать на месте мысль, которая норовила ускользнуть.

– Может быть, какой-то мем? Что-то вирусное? Вышел фильм, где показывают белую равнину, и подсознание миллионов людей…

– Я думала об этом. Но первая запись – шесть недель назад. Портовый рабочий из Буэнос-Айреса, семьдесят два года. Он не пользуется интернетом – в анкете отмечено «нет смартфона, нет социальных сетей, телевизор – только футбол».

– Футбол, – повторил Дима, и в его голосе была та особая интонация человека, который пытается шутить, но понимает, что не выходит.

Лена не ответила. Она экстраполировала кривую вперёд – неделя, две, месяц. Если множитель сохранится, через четыре недели количество совпадающих отчётов достигнет тридцати тысяч. Через восемь – двух миллионов. Через двенадцать – ста пятидесяти. Из двенадцати миллионов добровольцев «Морфея». А если учесть, что «Морфей» – это выборка, и за пределами проекта – ещё восемь миллиардов спящих мозгов, о чьих снах никто не спрашивает…

Она свернула экстраполяцию. Рано. Слишком мало данных. Шесть точек на графике – это не кривая, это гипотеза, и любой статистик посмеётся над выводами, сделанными по шести наблюдениям. Она посмеялась бы сама – ещё вчера.

Но экспоненты не возникают в случайных данных. Это Лена знала так же твёрдо, как знала своё имя. Случайность – равномерна, или нормально распределена, или степенна, но не экспоненциальна. Экспонента – это подпись процесса: что-то растёт, и скорость роста пропорциональна тому, что уже выросло. Популяция бактерий. Эпидемия. Ядерная цепная реакция.

Или – нечто, для чего у неё пока не было слова.

Телефон зазвонил в семнадцать двадцать, и Лена не сразу поняла, что звук идёт из кармана, а не из колонок компьютера. Она вздрогнула – мелкая, раздражающая реакция, которую не удавалось вытренировать за сорок два года жизни, – и вытащила телефон. На экране – «Маша» и фотография: девочка с тёмными волосами, чуть раскосые глаза, полуулыбка – снимок полуторагодичной давности, когда Маше было пятнадцать и она ещё позволяла себя фотографировать.

Лена посмотрела на часы. Семнадцать двадцать. Потом – на календарь, открытый на втором мониторе. Четверг. Двенадцатое июня. И рядом с датой – маленькая пометка, которую она сделала три недели назад и с тех пор успешно забывала вспомнить: «Маша, концерт, 17:00, школа».

Она ответила.

– Мам.

Одно слово. Ровное, без интонации – и Лена по этому «мам» поняла всё, что нужно было понять, прежде чем Маша успела сказать что-то ещё.

– Маша, я…

– Концерт закончился двадцать минут назад. Я играла вторую партию в ре-минорном квартете Шуберта. Помнишь, я три месяца репетировала? Каждый вечер, пока ты… ладно, неважно.

– Я помню, я хотела…

– Знаешь, кто пришёл? Папа пришёл. Папа. Который живёт в Москве. Который купил билет на «Сапсан» и приехал. А ты – через дорогу. Через мост. Пятнадцать минут на маршрутке.