Блоков оказалось девятнадцать. Девятнадцать изображений, которые они разворачивали на протяжении следующих двух дней, и каждое было другим – разные сооружения, разные масштабы, разный угол зрения. Некоторые, судя по размеру относительно других элементов, были гигантскими – не в смысле помпезности, не пирамиды и не соборы, а в том смысле, что для создания такого требовалась цивилизация с индустриальными возможностями, которые соответствовали очень долгой истории. Некоторые были небольшими и, судя по контексту, функциональными – что-то вроде инструментов или приборов, хотя угадать функцию было почти невозможно.

Одно изображение Майер разглядывал дольше остальных. Там было что-то похожее на городской пейзаж – застройка в несколько ярусов, переходы между ярусами, что-то, что могло быть транспортной инфраструктурой. Смотрел и думал о том, что в этих зданиях кто-то жил. Не «существа» – кто-то. У кого были маршруты между ярусами, привычки, маршруты, места, куда ходили часто, и места, куда ходили редко. Что-то, что делали по утрам, что-то, что делали вечером, если у них вообще были утро и вечер при приливном захвате, когда одна сторона планеты всегда обращена к звезде.

Он остановил эту мысль. Она была непродуктивной – в том смысле, что уводила от анализа к воображению, а воображение здесь было ненадёжным инструментом, потому что неизбежно проецировало человеческое на нечеловеческое, заполняло пробелы тем, чем они не должны были быть заполнены.

Но мысль не ушла полностью. Осталась на краю, как остаётся звук после того, как источник умолк.

Музыку нашёл Браун.

Точнее – он нашёл блок, у которого была другая структура, и не смог сразу понять, что это. Позвал Майера. Майер посмотрел и тоже не сразу понял – потому что ожидал ещё одного уровня математики или физики, и мозг некоторое время пытался читать блок в этих категориях.

Потом Сун Ли сказала:

– Это волновые функции.

– Да, – сказал Майер. – Но не квантовые.

– Нет. Это акустика. – Она указала на повторяющийся элемент структуры. – Это частотная характеристика. А вот это – временна́я огибающая. Это звук, записанный как функция.

Браун уже открывал инструменты синтеза – у него был ноутбук с аудиософтом, который он использовал для анализа временны́х рядов сигнала и который умел воспроизводить аудио из математических описаний. Это было непрофильное использование инструмента, но Браун из тех людей, которые знают, что их инструменты умеют помимо того, для чего предназначались.

– Погоди, – сказал Майер. – Мы не знаем, в каком диапазоне они воспринимали звук.

– Можем предположить по биологическим параметрам, которые идут в следующих блоках, – сказал Браун. – Я видел начало того раздела. Там есть что-то похожее на анатомическую схему. Если у них были слуховые органы…

– Мы ещё не разобрали тот раздел.

– Я могу попробовать в человеческом диапазоне для начала.

Майер посмотрел на него. Потом на Сун Ли – она не возражала ни жестом, ни выражением лица, а просто ждала. Потом обратно на Брауна.

– Попробуй, – сказал он.

Браун работал минут сорок. Конвертировал волновые функции из архива в аудиоформат, настраивал параметры синтеза, несколько раз переделывал – каждый раз вслушивался в результат и качал головой. Майер в это время занимался соседним блоком – там была геометрия, красивая и совершенно непрактичная в земном смысле, построения в пространстве с кривизной, которую он не сразу идентифицировал.

Потом Браун сказал: – Готово. Это очень приблизительно.

Он нажал воспроизведение.

Первые секунды Майер думал, что это ошибка конвертации – слишком простое, слишком похожее на что-то знакомое. Потом понял, что именно слышит: не мелодию в человеческом понимании, не ритмическую структуру, которую можно было бы назвать музыкой в привычном смысле, – а что-то, что лежало между музыкой и математикой. Последовательность частот, которая имела внутреннюю логику – не случайную, не произвольную, – и эта логика была слышна. Не как закономерность, которую нужно вычислять, а как нечто, воспринимаемое напрямую, минуя анализ.

Это было красиво. Это было странно. Это было четыре миллиарда лет назад.

Он обнаружил, что стоит не двигаясь. Не потому что принял такое решение – просто это обнаружил. Рядом – Хофф тоже стояла неподвижно, и в её позе было что-то похожее на то, что бывает у людей, не знающих, как реагировать на что-то, что задело их сильнее, чем они ожидали.

Браун смотрел на экран – не на Майера, не на остальных. На волновую форму, которую только что воспроизвёл.

Сун Ли молчала. Потом сказала – тихо, без интонации вопроса:

– Это не декоративно.

– Нет, – согласился Майер.

– В этом есть структура, которая соответствует математическому уровню. Те же соотношения частот, что в геометрических пропорциях первого блока. Это не просто запись звука. Это… – она остановилась.

– Это то же самое, что математика, только другим способом, – сказал Майер.

Она посмотрела на него. Не согласилась вслух, но не возразила – а это у неё, он уже понял, было эквивалентно согласию.

Запись закончилась. В комнате стало тихо – той тишиной, которая бывает после звука, а не до него.

– Ещё раз, – сказал кто-то. Майер не был уверен, кто именно. Возможно, он сам.

Браун нажал воспроизведение снова.

Биологию они открыли на шестой день.

К этому моменту аналитическая комната стала чем-то средним между рабочим пространством и временны́м жильём. У каждого было своё место за столом – не официально назначенное, а сложившееся органически, как складывается всё, что существует достаточно долго, чтобы приобрести инерцию. У Майера – правый конец, рядом с розеткой. У Сун Ли – левый, ближе к доске. Браун занял средину и постепенно освоил прилегающую территорию – три ноутбука, несколько кабелей, стопка распечаток с пометками.

На шестой день Майер открыл раздел, который Браун идентифицировал как «анатомический» ещё несколько дней назад, и разобрал кодировку быстрее, чем ожидал, – потому что к этому времени он уже понимал их систему обозначений достаточно хорошо, чтобы читать её почти без пауз.

Первая схема появилась на экране – и он смотрел на неё долго, прежде чем начал разбирать детали.

Это было живое существо. Формально – биологическая схема: контуры тела, обозначения систем органов, что-то похожее на нервные пути. Четыре конечности – в состоянии покоя две нижние служили опорой, две верхние – свободны. Из верхних конечностей дистальные части были явно специализированы под манипуляцию: несколько пальцев, судя по схеме, – больше, чем пять, точное число пока неясно. Голова – сравнительно небольшая относительно тела, но с большими орбитами для глаз. Бинокулярное зрение, как у приматов, – это он распознал по геометрии расположения. Два глаза вперёд, перекрывающееся поле зрения, хорошая оценка расстояния. Органы слуха – по бокам, чуть выше плечевого пояса, что само по себе нестандартно.

Нервная система была в следующем блоке. Майер открыл его.

Там не было единого центра. Никакого эквивалента головного мозга как главного вычислительного узла – вместо этого три отдельных центра, соединённых густой сетью быстрых проводящих путей. Все три были примерно равны по размеру. Все три имели прямые связи друг с другом – не через иерархию, а горизонтально.

Он смотрел на схему и думал о том, как они думали. Не в метафорическом смысле – буквально: как обрабатывается информация в системе, у которой нет центра. Как принимается решение. Нужно ли вообще принимать – или решение это всегда результат согласования трёх узлов, никогда не команда одного?

Он подумал: их вероятностная логика могла быть следствием этого. Если мышление – это не один поток, а три параллельных, то результат всегда будет не абсолютным утверждением, а взвешенным. Интерференционным. Более устойчивым к ошибкам – и менее способным к быстрым односторонним решениям.

– Три узла, – сказал Браун за его спиной. Он тоже смотрел на схему нервной системы. – Это как… у них не было одного «я»?

– Возможно, «я» у них было другим, – сказал Майер.

– Тройным?

– Или не дискретным. Может быть, «я» – это был не субъект, а процесс.

Браун некоторое время переваривал это.

– Это очень странно, – сказал он наконец. Без осуждения, просто констатация.

– Да, – согласился Майер. – Очень.

Следующие блоки содержали другие биологические данные: система кровообращения – двойная, два сердца, каждое автономно и оба координируются, – система терморегуляции, репродуктивный цикл, описанный с точностью, которая была нейтральной настолько, насколько нейтральной может быть биология. Майер разбирал это методично, делал заметки, иногда звал Хофф – она разбиралась в экзобиологии лучше него и несколько раз подправляла его интерпретации.

Потом он открыл блок, который шёл после репродуктивного цикла, и обнаружил там описание онтогенеза. Развитие от момента рождения до взрослого состояния – поэтапно, с характеристиками каждого этапа.

Первый этап: нервная система функционирует как единый центр. Три узла присутствуют анатомически, но не дифференцированы. Разделение начинается на третьем—четвёртом году жизни и завершается к восьмому—десятому.

Он перечитал. Нервная система у них была единой в детстве. Становилась тройной с возрастом.

Это значило – в детстве они думали как единый субъект. Как человек.

Он смотрел на схему. На линии, обозначающие нервные пути. На три узла, которые у взрослой особи работали в постоянном диалоге, но в детстве были ещё одним.

Потом он подумал о Кларе. Не намеренно – мысль пришла сама, как приходят вещи, которые ты не звал, но которые живут достаточно близко к поверхности, чтобы появляться при любом поводе, даже совершенно нелогичном. Клара умерла в девять лет. По их онтогенезу – это был как раз тот возраст, когда разделение нервной системы завершалось. Когда единое «я» ребёнка становилось взрослым трёхчастным сознанием.

Он понял, что думает о том, что Клара не успела стать взрослой в их смысле. Что по меркам их цивилизации она находилась бы в переходной стадии – ещё не полностью дифференцированной, ещё сохраняющей детское единство.

Это было иррационально. Совершенно иррационально – проецировать биологию существ, живших четыре миллиарда лет назад на другой планете, на жизнь и смерть конкретного ребёнка в конкретной больнице в Гейдельберге. Никакой логической связи. Никакого смысла в этом сравнении.

И тем не менее он думал об этом. Смотрел на схему нервной системы и думал о Кларе – о том, что она умерла в возрасте, когда их дети только начинали становиться тем, чем должны были стать. Что, может быть, её единое «я», ещё не разделённое, ещё не распределённое по трём центрам, было в чём-то ближе к тому, как они воспринимали сознание – не как точку, а как процесс. Не как субъекта, а как разговор.

Он знал, что это бессмысленно.

Он всё равно думал об этом.

За стеной Браун что-то говорил Хофф – негромко, не слышно слов, только интонация. Флуоресцентная лампа над головой гудела на той же частоте, что и всегда. Где-то в системе вентиляции шёл воздух.

Майер не двигался. Смотрел на три нервных узла на схеме и не двигался.