Глава 2

Элира

Я стояла, замерев, пока Тирк, пятясь, закрывал за нами тяжелую дверь, и каждый волосок на моем теле вставал дыбом от спертого, горячего воздуха, какой бывает в зверинце перед кормлением хищников. Король Эрон возлежал в огромном кресле из черного дерева, инкрустированном осколками обсидиана, и само его присутствие высасывало из комнаты свет. Ему было около сорока, но годы лишь отточили его красоту, сделав ее опаснее. Представьте себе дьявола, который решил не прятать рогов под короной, а выставить напоказ: густые черные волосы, отливающие синевой воронова крыла, ниспадали с его головы и были зачёсаны назад. Лицо, высеченное из мрамора нетерпеливым скульптором, который слишком спешил запечатлеть свое вожделение: высокие скулы, обрамленные черной, аккуратной бородой и хищный изгиб чувственных губ. Но глаза, вот что пугало больше всего. Карие, почти черные в полумраке, они смотрели с пронзительной, голодной прямотой, от которой хотелось прикрыться, даже будучи полностью одетой. Они ощупывали, оценивали, раздевали.

Его одеяние — черный шелк, расшитый золотыми нитями в узор из переплетенных змей, оно струилось по массивной, точно у медведя, фигуре, не скрывая, а подчеркивая под тканью грубую силу. От него исходило амбре мускуса, дорогого вина и чего-то еще сладковато-приторного, как испорченные духи, которыми пытаются заглушить запах разложения. Величие. Похоть. Власть. Все смешалось в этом человеке, и я сразу поняла: вот истинный хозяин Галереи Фавориток. Те мраморные распутницы в коридоре не просто дань похоти предков. Это его личный пантеон, его эстетика. До сих пор не женат. Король Эрон меняет любовниц как перчатки, а некоторые, самые дерзкие сплетники, обвиняли его в куда более темных пристрастиях. Говорили, что из его покоев по ночам доносятся звуки, похожие не на стоны страсти, а на сдавленные крики. Теперь, глядя на него, я почти верила слухам. Он хищно улыбнулся, обнажая ровные белые зубы, и в этой улыбке не было ни капли родственного тепла.

— Амелия, — его голос, глубокий и обволакивающий, рокотал, как далекий гром. — Слишком долго ты прятала свою красоту в болотах.

Мать шагнула вперед, прямая и бесстрастная, но я видела, как побелели костяшки ее пальцев. Эрон поднялся навстречу и широко раскинул руки, затянутые в черный шелк. Объятие вышло театральным: он прижал ее к груди, стиснув так, что мать едва не задохнулась, и поцеловал в лоб долгим, собственническим поцелуем. Я скривилась, не сумев сдержаться. Хорошо, что он не видел.

— Я скучал, — промурлыкал он, отстраняясь. — Дрейнбург пуст без твоей красоты.

Мать ответила что-то о том, что Дрейнбург, кажется, процветает, но я уже не слушала. Эрон повернулся ко мне. Его орлиный взгляд впился в мое лицо, скользнул по растрепанным ветром волосам, задержался на глазах и на его губах заиграла та же хищная улыбка, только теперь в ней прибавилось любопытства, как у кота, заметившего необычную мышь.

— Элира. — Он произнес мое имя так, словно пробовал на вкус редкое лакомство. — Клянусь Богами, ты стала красавицей. Как ты выросла… Передо мной настоящая роза. Пусть и с шипами, я полагаю?

Он протянул мне руку, унизанную перстнями с темными камнями. Мне ничего не оставалось, кроме как подать свою. Его пальцы сомкнулись на моих, горячие, сухие, чуть дольше дозволенного. Наклонившись, он коснулся губами моей кожи, и я подавила дрожь омерзения.

— Благодарю, Ваше Величество, — выдавила я, изобразив книксен.

— «Дядя», — поправил он с вкрадчивой мягкостью, не выпуская моей руки. — Для тебя просто дядя. Мы ведь семья, а семья должна держаться вместе, не так ли?

Мать кашлянула, привлекая его внимание, и Эрон нехотя отпустил меня. Завязалась светская беседа, тот самый сорт беседы, где каждое слово отравлено, но подается на золотом блюде. Я использовала момент, чтобы скользнуть взглядом по Царскому Кабинету.

Это было логово, а не рабочее место. Огромный стол из черного мореного дуба завален пергаментами и картами, в углу я заметила серебряный поднос с ополовиненным графином вина и двумя кубками. На стенах висели гобелены с батальными сценами, такими жестокими, что кровь на них казалась настоящей. Вдоль камина, где потрескивал огонь, стояли чучела: медведь с оскаленной пастью, какой-то северный волк и голова Василиска, чьи стеклянные глаза отсвечивали мертвенной зеленью. Рядом на постаменте покоился меч, лезвие которого было покрыто странными, бурыми разводами. Засохшей кровью. Оружейный трофей? Или инструмент?

Я перевела взгляд обратно на дядю. Он что-то вкрадчиво шептал матери, склонившись к ее уху, лицо Амелии оставалось каменным, но я слишком хорошо ее знала: жилка на ее виске билась часто-часто. Тревога. Страх. Что он ей говорил? Что за тайна опять утекала сквозь мои пальцы, как песок?

Эрон выпрямился и хлопнул в ладоши.

— Амелия, нам нужно обсудить кое-что с глазу на глаз, без юных ушей. — Он снова посмотрел на меня, и во взгляде мелькнуло что-то собственническое, оценивающее, словно прикидывал, какую цену можно выручить за такую «розу». — Тирк! Проводи юную Элиру на Балкон Скорби. Пусть полюбуется городом. Уверен, вид ей понравится.

— Скорби? — переспросила я.

— Старое название, — небрежно бросил король. — С тех пор, как с него когда-то сбросили мятежного принца. Но сейчас там совершенно безопасно. Иди, дитя.

Тирк уже материализовался рядом, противно улыбаясь, и взял меня под локоть своей костлявой рукой. Я оглянулась на мать. Она едва заметно кивнула — иди.

Я последовала за секретарем через анфиладу комнат, пока мы не вышли на узкую винтовую лестницу. Ступени были истерты тысячами ног. На стенах пятна сырости, напоминавшие карту неведомых земель. Может, Камерона? Я горько усмехнулась своим мыслям. Вряд ли меня когда-нибудь пустят дальше дворцовых стен. Дверь на балкон была низкой, обитой медью, позеленевшей от времени. Тирк распахнул ее с поклоном, впуская внутрь ледяной ветер.

— Прошу, миледи, наслаждайтесь. Я подожду здесь, чтобы проводить вас обратно, когда Его Величество освободится.

Я вышла наружу, и ветер сразу же ударил в лицо, трепля волосы, забираясь под плащ, но впервые за этот день я вдохнула полной грудью. Свободно.

Балкон Скорби представлял собой широкий каменный выступ, огороженный кованой решеткой, украшенной шипами. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Дрейнбург. С высоты птичьего полета его мрачная красота завораживала, как ядовитая змея: лабиринты кривых улочек, над которыми поднимался дым тысячи очагов, острые шпили храмов, увенчанные символами Богов моря и неба, бескрайние серые трущобы за Внутренней стеной, где люди копошились, словно муравьи в разворошенном муравейнике. За городскими стенами, у самого горизонта, темнел лес. Я жадно вдыхала ветер, представляя, что он пахнет водорослями и приключениями, когда мое внимание привлекло движение у Главных Ворот.

В город, поднимая клубы пыли, въезжала кавалькада. Всадники, их доспехи были легкими, а на пиках развевались флаги глубокого зеленого цвета, с вышитым на них серебряным древом, чьи корни уходили в череп. Брендвуд. Королевство вечных лесов и друидов. Конница двигалась четким строем, а в центре следовала карета из светлого дерева, украшенная живыми ветвями и белыми цветами. Очень много вооруженных людей для простой делегации. Я вцепилась в холодные прутья решетки, чувствуя, как внутри зарождается сосущая пустота. Король Брендвуда, или кто-то из его приближенных здесь. Одновременно с нами. Моя мать встревожена, дядя изображает радушие, и теперь чужеземцы с севера. В моей жизни тайны всегда были как крысы в подполе: знаешь, что они там, слышишь возню, но не видишь. А теперь крысы, кажется, начали вылезать на свет.