Май

1

В то лето я исчезла. А началось все одним теплым весенним вечером. В ту пору мне было девять лет. Я лежала в постели, сон не шел. Рядом посапывала Джейн, своим дыханием щекоча мне плечо.

Почти три года миновало после того гибельного торнадо. В открытое окно дул слабый ветерок. Высоко в небе плыла луна. Я осторожно вылезла из-под одеяла и взяла свой фонарь. Осветила лучом комнату: ветхие занавески, пустая корзина, одежда на полу. Стол, заваленный бумагами, тарелка с крошками от сэндвича. Среди беспорядка комнаты мои мягкие игрушки были похожи на диких зверей, притаившихся в подлеске.

На цыпочках я прошла в соседнюю комнату, где в бегающем луче фонаря диван и телевизор выглядели по-другому – двухмерными, плоскими. Как будто это не мебель, а нарисованные предметы. На диване спала Дарлин – сумрачная тень, ворох одеял. Я замерла, прислушиваясь, пока она не издала тихий всхрап.

В трейлере у нас только одна спальня, которую занимали мы с Джейн. Вторая комната, открытой планировки, служила нам одновременно кухней и гостиной, где также можно было и спать. Тут всегда было чисто, все блестело и стоял запах моющих средств. Благодаря Дарлин. Своей комнаты у нее не было, а значит, она не имела возможности уединиться за закрытой дверью. Кровать ей заменял диван. Днем о том, что она здесь спит, и не догадаешься. Каждое утро Дарлин складывала одеяла и убирала их вместе с подушкой, словно стыдилась того, что не может обходиться без сна, и хотела скрыть эту «дурную привычку».

Я вышла из трейлера и вдохнула ночной воздух, напоенный ароматом цветочной пыльцы. На аспидном небе светила полная луна – размытый по краям небрежно очерченный диск. Стоял май. Лето еще только начиналось, а ветер уже был горячий, хоть и несильный. Я погасила фонарь, чтобы глаза привыкли к темноте. Трейлерный поселок в ночи мерцал всеми оттенками серого. Я двинулась по тропинке. До меня доносилось шуршание сверчков в траве, вспугнутых моими шагами.

Дарлин любила говорить, что мы живем в стационарном передвижном доме, хотя, на мой взгляд, это взаимоисключающие понятия. Но сестра считала, что «стационарный передвижной дом» звучит солиднее и красивее, чем «трейлер». Снаружи наше жилище выглядело как домик из настольной игры: идеальный прямоугольник из хлипкого материала. Вокруг – забор, доходивший мне до пояса. Все трейлеры в нашем ряду были более или менее одинаковыми, хотя обитатели многих добавили кое-какие отличительные штрихи: уличный очаг, китайские колокольчики, собака на цепи, табличка «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЕН».

Наш трейлер занимал место под номером 43, стоял на краю оврага с высохшим руслом на дне и зарослями куманики на склонах. Здесь мы жили с тех пор, как торнадо лишил нас крыши над головой и исковеркал наши души. Наш трейлер выделялся тем, что на нем лежал налет запустения. Кое-кто из соседей выращивал овощи в глиняных горшках, но у нас на это не хватало времени. Когда кто-то готовил сытный ужин, по поселку плыл пряный душистый аромат, но у нас на стряпню не оставалось сил. Трейлер номер 43 имел все признаки того, что его обитатели довольствуются малым.

Где-то вдалеке раздался вой койота – скорбный гортанный плач. Мне не полагалось гулять по ночам. Дарлин предпочитала жить по заведенному порядку, не признавала отступления от правил, что проявлялось как в ее собственном поведении, так и в отношении к нам с Джейн. В трейлере везде – над раковиной, у входной двери, в ванной – висели начерканные ее рукой записки. Вытирайте ноги. На ручку слива давить 15 секунд. Джейн, не трогай мою косметику.

Койот снова заголосил в надежде, что кто-то из сородичей отзовется. Его хриплый заунывный вой повис в воздухе, словно туман. Ему никто не отвечал. Дарлин, если б знала, где я, устроила бы мне разнос, а Джейн еще и отшлепала бы. Но мне было все равно. Не в первый раз я пускалась в ночное приключение – и наверняка не в последний.

Такер бы меня понял. На мгновение я застыла в темноте, тоскуя по брату. Это чувство было столь же привычно, как дыхание. Уже более двух лет я жила в женском царстве. И на собственном опыте усвоила, что на мужчин полагаться нельзя. Папа погиб во время торнадо. А несколько месяцев спустя сбежал Такер. Отец оставил нас не по своей вине, а вот брат собрал вещи и ушел по собственной воле. Но результат был один.

Об отце в памяти отложилось мало, зато Такера я помнила хорошо. Помнила, каким он был – неугомонный сгусток железных мускулов. Он валил меня на диван и принимался катать и вертеть, приветствуя после недолгих отлучек. Или, раскинув в стороны руки, кружил по гостиной трейлера номер 43, изображая торнадо, который разрушил наш дом. Целовал меня в лоб, когда я просыпалась от кошмара. Мой храбрый, пылкий, красивый брат… Его уход – невосполнимая утрата, и ничего тут не поделаешь. Проблема, не имеющая решения. Болезнь, от которой нет лекарства. Просто справляешься сама как можешь. Боль тупая, но щемящая, как безответный клич одинокого койота. Обычно мне удавалось мириться с ней, но, когда она становилась нестерпимой, я хватала фонарь и уходила в темноту.

Луна и ночной ветер – своего рода целебная мазь – действовали успокаивающе. Я шагала по тропинке с выключенным фонарем. Землю покрывало пыльное мерцание лунного сияния, и я вполне отчетливо видела, что находится у меня под ногами. Каждый мой шаг сопровождался шорохом – это кузнечики и жуки бросались врассыпную с моего пути. Они словно аплодировали мне, щелкая своими блестящими тельцами. Где-то ухнула сова – пугала добычу. Я миновала трейлеры номер 42 и 41. Наш трейлерный поселок именовался «Тенистые акры», но не оправдывал своего названия. На территории росли несколько деревьев, однако листва на всех была пожухлая. Трава тоже была желтой и чахлой. В засушливом климате Оклахомы растительность пышно не зеленеет. Даже сейчас, майской ночью, воздух был горячий, будто пар поднимался из закипающего чайника.

Я запрокинула голову, и ветер завихрился вокруг меня, перебирая пряди моих длинных волос. На природе я всегда чувствовала себя ближе к Такеру. Представляла, что он где-то рядом, по-прежнему здесь, со мной, просто ненадолго скрылся из виду. Может, за дерево спрятался. Или в овраге. И сидит там, посмеивается. Такер, до того как покинул нас, не раз водил меня на ночные прогулки. Дарлин ничего об этом не знала, а Джейн он никогда не приглашал. Ко мне Такер испытывал особую привязанность.

Первый раз это случилось, когда мы только-только поселились в трейлере номер 43. Четверо сирот. Растерянные и оглушенные горем. Подавленные, скучающие по родному дому. Однажды ночью, пока сестры спали, мы с Такером выскользнули на улицу. Я помню, как шла рядом с ним на цыпочках, держа его за руку, а у самой голова кружилась от нашей с ним лихости. Я чувствовала себя бодрой и живой как никогда. Помнится, Такер шепотом рассказывал мне про летучих мышей, пролетавших над нами, говорил, что у них есть сонар, а скелет особенный: удлиненные пальцы «рук» образуют крылья. Помню, как я сидела с братом под деревом, привалившись к его плечу, и смотрела на четкий профиль, освещенный луной. В нашей семье он теперь был единственным мужчиной.

Какой-то шум заставил меня резко повернуться. Я вытащила из кармана фонарь и стала светить вокруг себя. Заметила движение. Это скорпион застрял в скрученном опавшем листе и теперь в нем копошился. Наконец, выпутавшись, пополз ко мне. Я отскочила на несколько шагов, и скорпион, воинственно задрав хвост, скользнул мимо. Направив на него луч фонаря, я подумала: может, поймать паука? А что? Посажу в банку, отнесу в школу… Как-то скорпион укусил в ногу Джейн, и я не забыла, как она мучилась, лежа на диване: нога у нее распухла, и она постоянно рыгала в ведро, пока яд не вышел из организма.

Поблескивая панцирем в свете фонаря, скорпион уползал все дальше и дальше. Я следила за ним, пока он не исчез из виду.

И я снова осталась одна.

Двигаясь по краю оврага, я пошла на крик совы. Было что-то завораживающее в моем одиночестве, аж дух захватывало. Вокруг – темные трейлеры, а за стенами их спящие обитатели. Я направила луч фонаря на ближайший домишко – номер 24. Его стенку украшало изображение черепа со скрещенными костями, нанесенное краскораспылителем. Этот трейлер принадлежал Гранджерам, молодой паре. Дарлин терпеть их не могла. Мужчина был беззубый, весь в татуировках; женщина, хоть и с косичками, на вид настоящая наркоманка. В общем, типичная гопота. Моя сестра их поведение воспринимала как личное оскорбление.

Я снова погасила фонарь. На мгновение меня окутала кромешная тьма, не видно ни зги. Как будто я выключила весь мир, нажав на кнопку.

Такер… Во время второй нашей ночной прогулки мы далеко отошли от поселка, на несколько миль. Брат повел меня на какую-то ферму смотреть лошадей. В ту ночь на небе был лишь краешек луны – рыболовный крючок в ветвях деревьев. Мы с Такером наперегонки помчались из «Тенистых акров». Он легко скользил в ночи, почти не касаясь ногами земли. Мы добрались до дороги, и Такер повел меня по обочине, поросшей куманикой и остролистной травой. Машин почти не было. Изредка прогромыхает какой-нибудь грузовик, рассекая ночь своим тарахтением и светом фар. Мы шли, держась за руки, – за компанию, ну, и чтобы удержать друг друга от падения на неровной темной земле.

Брат рассказывал мне разные истории про животных на нашей ферме – про тех, что погибли во время торнадо. А у нас было девять коров. Жеребец, кобыла и пони. Шесть кур. Козленок Леденец. Брат любил всю нашу живность, ну и я, соответственно, тоже. Такер рассказывал о том, как ухаживал за лошадьми, как они подрагивали от удовольствия, когда он чистил и мыл их. Он рассказывал о том, как возился с коровами: они доверяли ему и следовали за ним всюду, куда б он их ни повел, покорно тащились за ним по прерии. Рассказывал и про кур: у них мучнистый запах, перья шелковистые и умные глаза-бусинки. Брат признался, что гибель фермы для него тяжелая потеря, будто его разорвали надвое. Без животных дом не дом.

Лошадей мы услышали до того, как увидели. Казалось, они резвятся в темноте, фырканьем и стуком копыт оглашая округу. Такер замер, словно его слух уловил музыку. Потом рассмеялся. Я обожала его смех. Мы подошли к ограждению. Брат поднял меня, помогая перебраться в загон, и затем перелез сам. Лошадей было три или четыре, все темной масти – подвижные тени на фоне теней. Они метнулись от нас, слились с ландшафтом, но потом подошли ближе и нервно заржали, вскидывая головы. В свете луны было видно, как сверкают их зубы. Постепенно любопытство животных возобладало над страхом, и они стали ходить вокруг нас. Воздух наполнился запахом землистого мускуса. Мое плечо задел хвост. Такер больше не смеялся, но все его существо, казалось, вибрировало от дикого восторга. Он стоял не шевелясь – ждал, когда лошади привыкнут к нам. И крепко, до боли, стискивал мою руку.

В загоне мы пробыли довольно долго. Лошади обнюхивали меня. Одна ткнулась мордой мне в шею, вторая пористым языком ерошила мои волосы. Грациозные животные отходили от нас и снова важной поступью приближались, словно исполняли танго. И все они прониклись любовью к Такеру. Вся четверка окружила его, тянула к нему темные головы, борясь за его прикосновение. Он гладил их гривы, что-то нашептывал им в уши. В темноте лошади казались невероятно огромными – горы на копытах, дыхание вулкана. Такер сказал, что украдет их. Сказал, что освободит их. Пообещал это им, пообещал мне.

Я не помню, как мы вернулись домой в ту ночь. Через какое-то время меня одолела сонливость, и я опустилась на траву у какого-то куста, где лошади не могли меня затоптать. Смотрела, как они галопируют на ветру, наблюдала, как загораются созвездия, а потом осознала, что моя голова лежит на плече у Такера, что он несет меня, убаюкивая своим ритмичным шагом.

2

Меня разбудил громкий стук в дверь. С минуту я лежала в растерянности, не понимая, где нахожусь. В занавесках запутался солнечный свет. Щека мокрая от слюны. Я не помнила, как вернулась в наш трейлер номер 43.

– Подъем! А то опоздаете, – крикнула Дарлин.

Не без труда я вытащила руку из-под Джейн и села в постели. Сестра не проснулась. Где-то на некотором удалении жужжала газонокосилка. Нос защекотали запахи свежесрезанной травы и сигарет.

Сегодня была третья годовщина торнадо. Вспомнив это, я громко застонала. Знала, чего ожидать. В школе будет организована панихида – показная скорбь, не имеющая ни малейшего отношения к моему личному неизбывному горю. Я слезла с кровати и принялась рыться в ворохе одежды на полу, ища что-нибудь относительно чистое. Натянула на себя какую-то футболку и почти сразу сняла, сообразив, что это футболка Джейн. Газонокосилка на улице зафыркала и заглохла. Наши соседи ругались – перекаркивались, как вороны. Издалека донесся плач младенца. Если хочешь знать, что происходит в трейлерном поселке, нужно просто найти время прислушаться. Я знала больше, чем следовало.

В кухне стоял густой аромат кофе. Я села за стол, и Дарлин поставила передо мной миску с мюсли. Иногда мне нравилось фантазировать, что мы находимся в вагоне поезда. Та же форма, тот же размер. Нетрудно было представить, что вот-вот раздастся свисток, колеса под нами придут в движение, и мы покатим куда-нибудь – туда, где лучше.

Дарлин потягивала кофе. Волосы она туго зачесала назад и собрала в хвостик. Сестра работает в супермаркете и сейчас была одета соответствующе – в бежевую униформу, источавшую слабый запах лука, хотя накануне Дарлин ее выстирала и выгладила. К униформе, которую она украсила маминой брошью, был прицеплен бейджик с ее именем. Лицо у Дарлин некрасивое, худое, но квадратные очки сглаживали угловатость ее скул.

– Сегодня после победа мы едем на кладбище, – предупредила она.

– Знаю.

– Я заеду за тобой в четыре. Ровно в четыре. Чтобы к этому времени была готова как штык.

Я кивнула. Спорить с Дарлин было бесполезно.

В два часа дня вся начальная школа городка Мерси собралась в спортзале. Солнце высвечивало грязь на оконных стеклах, легкие разъедал вонючий запах пота от множества тел, втиснутых в небольшое пространство. В флуоресцентном освещении наши лица отливали фарфоровой белизной. Мой класс сидел в самой глубине спортзала, под баскетбольным кольцом. Мисс Уотсон, крупная женщина с приятным добрым лицом, осторожно переступая через наши ноги и рюкзаки, просила, чтобы мы не шумели и не вертелись.

Как я и ожидала, возле меня она задержалась. От торнадо пострадало много семей, но наша особенно, и в Мерси все это знали. Свое сочувствие мисс Уотсон выразила незаметно – просто ласково коснулась моей головы. Третьеклассники были добры ко мне. Учебный год через несколько недель завершится, и, думаю, летом я буду скучать по мисс Уотсон.

Она отошла, и я закрыла глаза, представляя, что сейчас я не в спортзале, где мы будем в очередной раз вспоминать наши утраты, а снова в классе. Там стены выкрашены в уютный цвет, под потолком крутится мобиль, изображающий Солнечную систему, и царит атмосфера спокойствия и непринужденности.

Спортзал затих. Перед учащимися появился директор со стопкой карточек в руке.

– Приветствую всех, – начал он. – Сегодня печальный для нас день.

Слово «печальный» послужило триггером. Несколько голов повернулись ко мне, учителя пытливо всматривались в мое лицо, дети пихали друг друга локтями. Даже директор глянул в мою сторону, прежде чем продолжить речь. Я почувствовала, что краснею. Я привыкла к тому, что меня жалеют, но легче от этого не было.

Торнадо, пронесшемуся над Мерси, присвоили категорию «5» по шкале Фудзиты. Вернее, по усовершенствованной шкале Фудзиты, по которой оценивается мощность всех смерчей. За одну ночь наш городок обрел печальную известность. Все в Оклахоме – а может, и во всей стране – знали, сколь ужасная трагедия постигла жителей Мерси. Одержимость «погодной порнографией», как выражалась Дарлин, вообще присуща американскому обществу: все кому не лень с особым смаком дают исчерпывающий анализ тому или иному стихийному бедствию, сопровождая свои комментарии жуткими фото. Три года назад всеобщее внимание привлек Мерси.

В двух с половиной милях от школы торнадо разворотил фермы, как бейсбольная бита – осиное гнездо. Наш дом был стерт с лица земли. Наши вещи разбросало по всей округе. Найти удалось немного: под почтовым ящиком застрял покореженный велосипед Дарлин; в бассейне валялась разбитая кухонная плита; из ствола дуба торчал папин молоток, вонзившийся в дерево на шесть дюймов. Спортивную сумку брата обнаружили аж в двадцати милях от нашего бывшего дома. Торнадо рушил дома, машины сминал, будто банки из-под содовой, сдирал асфальт с тротуаров и вырывал из земли водопроводные трубы. В тогдашней природной катастрофе погибли двенадцать человек, в том числе мой отец.

– А теперь давайте споем, – сказал директор. Он поднял подбородок и удивительно глубоким басом затянул первую строчку гимна «О, благодать»^[2]. Все, кто был вокруг меня, принялись подпевать монотонными бубнящими голосами, как обычно поют дети из чувства долга. Мисс Уотсон носовым платком промокнула глаза.

Мне хотелось поднять руку и выразить протест. Я не видела смысла в своем присутствии на панихиде, поскольку ничего не помнила. Торнадо стал отправной точкой моего сознательного существования. Все, что было раньше, начисто стерлось из памяти – пустота. Я знала параметры этой трагедии: скорость ветра – 320 миль в час; 40 человек ранены, 12 – погибли. Вихрь срывал с фундаментов дома и снова швырял их на землю. Сдирал кору с деревьев. Поднимал в воздух машины. Официальная характеристика – «торнадо невероятной силы».

Однако для меня торнадо означало нечто иное. Нечто глубоко личное, сокровенное. Мое первое и оно же последнее воспоминание об отце. Большой живот. Озабоченное выражение на лице. Сильные мозолистые руки. Я помнила, как он нес коробку, в которой что-то бряцало. Помню, как он кричал, чтобы мы поторопились. Помню, что его не было в подвале, и потом не было – после того, как ураган стих. Отсутствие отца я ощущала каждый последующий день. Но не могла скорбеть о нем по-настоящему. Даже мертвый для меня он оставался загадкой. Его тело так и не нашли. Он бесследно исчез – как и некоторых других, его засосало в небо. Отца считали погибшим. Останков нет – хоронить нечего.