– Что за девушка?

– А вы не узнали? Кристина Мягкова, актриса.

– Действительно… – согласилась я, приглядываясь.

Разве что макияжа тут было побольше, чем в последнем фильме, где я её видела.

– Вы не переживайте, с ней никаких проблем не будет, это не первая… Простите, Ваше Высочество, мне не стоило…

– Я не кисейная барышня, Сергей Владимирович. Можете не бояться меня шокировать. Я рада, что Павел был счастлив. Спасибо за снимки.

– Я вам пришлю, хотите? Лучшие.

– Лучших у меня много. Выберите худшие, самые нелепые.

***

После обеда в Петергоф приехала мама со своим небольшим двором. В некотором роде это нарушило ощущение уединения, даже при том, что мы с Соней и Верой поселились в Екатерининском корпусе, а мама – в Большом дворце.

Это была наша с мамой первая встреча после похорон. Заходя к ней в покои, я не знала, чего ожидать.

До сих пор на страницах этих записок у меня не было возможности как следует представить государыню Ксению Александровну, урождённую Августу Изабеллу Гогенцоллерн. Подданые любили её – скромную церковную женщину, которая посвящала себя благотворительности. К ней приходил на чай патриарх, она всегда принимала святых старцев. Ни разу за всё детство я не слышала, чтобы мама сказала хоть слово поперёк папиного. Она во всём была согласна и послушна. Если замечала, как я спорю с папой или Павлушкой, сердилась. Бог, отец и брат – вот, по маминому мнению, были те, кому я должна подчиняться беспрекословно.

Павлушку она обожала всем сердцем, но немного издалека. Как на ней отразилась его смерть? Он был одним из самых важных людей в её жизни, а теперь его нет. Больно представлять, каково это.

В гостиной, куда я вошла, все шторы были опущены, стоял полумрак. Мама сидела в кресле и читала свое старенькое Евангелие. Сколько ей передарили новых, золочёных, отделанных в кожу, инкрустированных драгоценными камнями – не пересчитать! Коллекция! Но мама всегда предпочитала это, совсем невзрачное.

– Заходи, Оля, заходи, – проговорила мама постаревшим голосом.

На похоронах она казалась разбитой, а теперь – ссохшейся. На ней не было головного убора, и я видела в свете единственной лампы её седину.

– Ты бледная какая…

Я опустилась в кресло напротив. Мама отложила книгу на подлокотник и сказала с маленькой улыбкой:

– Видишь, сижу, перечитываю… Вот бы мне точно сказали, что он будет там, в доме Божьем, что ему хорошо. Вера мне почитала из Коринфян с утра, как будто даже дышать легче стало.

– Вера молодец.

– А ты теперь наследница, – не совсем в тему заметила мама, мелко перебирая пальцами кружево на рукаве траурного платья. – Я спросила государя, почему бы не устроить всё правильно? Почему бы не отдать тебя замуж, как запланировано, а трон не передать бы Фёдору? Он ругался, сказал, ничего я не понимаю. Правда, совсем не понимаю. Ты сама-то разобралась?

– Разобралась, мама, – пробормотала я. – Сейчас нам очень важно показать народу, что династия сильна и чтит собственные законы. Опять на Востоке социалисты шевелятся, от Кавказской войны мы только отошли… Все должны видеть, что дом Романовых силён и стабилен. Я следующая после Павлушки. Я должна стать наследницей.

Мама покачала головой и спросила:

– Государь тебе объяснил или сама додумалась?

– Примерно пополам.

Не уверена, была она в тот момент горда мной или разочарована. Во всяком случае, это явно подходило под определение «не женского ума дело».

– Ну, хорошо, что есть советчики. Узнала, что Николеньку к тебе приставили. Порадовалась, он мальчик разумный, рассудительный, внимательный. Ты его слушайся. И скажи, как увидишь, пусть зайдёт ко мне без церемоний, давно его не видела.

– Скажу, мама, – пообещала я.

Не все вещи доступны человеческому пониманию. По крайней мере, моему пониманию совершенно недоступной была привязанность мамы к Юсупову. Конечно, она помнила его ещё совсем ребёнком, он рос у неё на глазах. И всё же было удивительно, как два настолько разных человека могут наслаждаться обществом друг друга.

Когда я вернулась к себе, в гостиной застала чаепитие в самом разгаре. К Вере и Соне присоединилась Машенька, мамина фрейлина – пухленькая круглощёкая англичанка Мэри Сомерсет, отправленная к нашему двору на воспитание и влюбившаяся в русскую культуру.

Увидев меня, Машенька подскочила, сделала короткий книксен и кинулась обниматься. Я прижала её к себе, вдохнула запах васильковых духов и честно сказала:

– Здорово, что ты здесь.

– Так меня царица к вам погнала. А я и пошла с удовольствием, так соскучилась по тебе, Олечка! Мы с девочками говорим: какой всё же ужас! За тебя особенно сердце болит!

Я погладила Машеньку по руке, села к столу и взяла из рук Сони чашку чая. Вместе с тем поймала утомлённый взгляд. Мы все любили Машеньку, но говорить она могла часами без остановки. У Сони была теория, что она просто наслаждается своей способностью одолевать русскую фонетику.

– Мне показалось, или тебя провожал Милославский-Керн? – спросила Соня, когда Маша взяла паузу.

– Да, подошёл выразить соболезнования, мы немного поболтали.

– Странно, как его в Петергоф занесло? А впрочем, – Соня пожала плечами, – они сейчас зачастят. Всем хочется внимания будущей государыни. Ещё начнут тут серенады петь и стихи читать.

– Только не стихи! – воскликнула я. – Мне Саши Пушкина хватило!

Девчонки прыснули: незадачливый поклонник год за мной ходил, читал то стихи своего знаменитого предка, то собственного сочинения. Когда он ушёл служить в армию, я вздохнула с облегчением.

– Значит, конфеты дарить будут.

Подумав, я возразила:

– Мне кажется, Милославский-Керн не из этих. Он не навязывался, не клялся в вечной верности. Вообще… с ним было приятно поговорить.

– А ещё он красавчик, – хмыкнула Соня, откидываясь на спинку стула. – Что делает разговор приятным вдвойне.

– Соня!

– Что – Соня?!

– Эх, – вздохнула Машенька, – а князь Юсупов всё равно привлекательнее.

Мы с Соней одинаково закатили глаза.

– Он на Болконского похож.

– Это спорно, – дипломатично заметила Соня, и мы все провалили задачу «Не ржать». Как по мне, у Юсупова с Болконским не было вообще ничего общего.

– Глазами! – воскликнула Машенька.

– Что ж, – вздохнула Соня, – возможно. Но если выбирать…

– Учитывая, что Юсупов – мой секретарь, выбирать нам не приходится, – печально напомнила я. – Ну, вот, Маша сейчас будет проситься к нам.

Она надулась, но ненадолго. Протянула:

– Какой мужчина!

– Старый уже, – впервые за весь шуточный разговор подала голос Вера. – Сколько ему? Тридцать пять?

– Тридцать два, – поправила её Соня. – В принципе, очень даже неплохо. Что делать с мальчишками? Ни вкуса, ни ума… Но нет, князь Юсупов в этом плане мне совершенно неинтересен, у него страстный роман с царскими регалиями. И время от времени он совершает адюльтер с Кабинетом министров.

Рассмеялись все, даже оскорблённая в лучших чувствах Машенька.

Можно подумать: и не стыдно нам было хохотать в голос? В такое время! Но мы были юны, полны жизни. А ещё здесь, в Петергофе, в эти дни мы были предоставлены сами себе. Все понимали: очень скоро закончится наша свобода. Поэтому болтали и смеялись, отгоняя прочь все тревоги и мысли о будущем.

В те дни у нас установился странный, но чёткий распорядок. Мы посещали церковь каждое утро. Потом завтракали, мама с приближёнными у себя, мы с девочками – сами. Иногда готовили. Я тот ещё кулинар, а вот Соня печёт блинчики едва ли не лучше профессиональных поваров.

После завтрака расползались, кто куда. Я уходила бродить по парку, заглядывала в художественную студию в открытой части или просто сидела у залива.

К обеду стягивались визитёры – и волнами текли до самого вечера. Траур позволил нам избегать приёма гостей, но это не значило, что нас по-настоящему оставили в покое. Нам выражали соболезнования, сидели в приёмных покоях, гоняли бесконечные чаи. Официально приезжали, конечно, к маме, но смотрели по большей части на меня.

Надарили под выдуманными предлогами горы подарков – я их даже не открывала, а двух щенков борзых немедленно отправила в московскую царскую псарню. Противно, честное слово!

Только после шести вечера мы снова оказывались предоставлены сами себе. Тут уже собирались у меня. Мамины фрейлины, которые помладше, тоже приходили. Шумной девчачьей компанией, в домашних платьях и чуть ли не в пижамах, мы болтали, смотрели фильмы или играли в настольные игры. Я невольно думала, что не хватает принцессы Маргарет – она обладала талантом выигрывать в любые игры, даже если только что узнала правила. Каждый раз обещали друг другу, что пораньше разойдёмся спать, а в итоге засиживались до часу ночи, чтобы утром мучительно подавлять зевки на службе.

***

Соня быстро сказала:

– Тебя Юсупов ждёт. Его проводили в Голубую гостиную.

Я только вернулась с прогулки, голова была где угодно, но не в предстоящих делах. Скинула подруге на руки пальто, переобулась, быстро пригладила волосы руками и спросила:

– Давно ждёт?

– Минут десять как. Я спросила, может, тебе позвонить… – Соня пожала плечами. – Отказался.

Я входила в гостиную раздражённая. С чего бы вдруг визиты без предупреждения? Я намотала кругами километров десять за утро, устала, вспотела, хотела принять душ. А вместо этого – такой вот неудачный каламбур – вынуждена принимать князя. Причём отнюдь не в гомеопатических дозах.

Юсупов стоял у окна в уже знакомой мне позе, руки за спиной. Обернулся, поклонился и сказал:

– Простите, Ваше Высочество, что беспокою вас без предварительного звонка и доклада.

Я сглотнула и незаметно поправила складку на рукаве рубашки, но, конечно, это нервное движение не скрылось от глаз князя. Разозлилась ещё больше, но была вынуждена сказать:

– Я точно не знаю правил, но граф Зубов приходит к папе без доклада в любое время дня и ночи. Кажется, это привилегия личного секретаря. Садитесь, князь, прошу вас.

Решила, что отныне буду принимать Юсупова исключительно в английских гостиных с массивной мебелью. Возможно, там он не будет производить такого давящего и угрожающего впечатления.

– Благодарю, Ваше Высочество, – сообщил он прохладным тоном, опустившись на тонконогий стул. – Могу ли я узнать, как ваше самочувствие? Идёт ли вам на пользу уединение?

Взгляд цепких водянисто-голубых глаз проскользил по моему лицу, опустился ниже, задержался на забрызганных грязью чёрных штанах, снова поднялся, и мне стало ещё хуже. Да, я гуляла! Да, я не сижу в своей спальне круглыми сутками и не лью слёз! Но это не значит, что я не горюю!

– Всё в порядке, спасибо, – ответила я как можно спокойнее. – Как дела в Петербурге?

– Лучше, чем могли бы, хуже, чем мы надеялись. Смерть Павла Константиновича вызвала большой общественный резонанс: его любили в народе. У его усыпальницы по-прежнему стоят огромные очереди, в центре возле Дворцового моста кто-то поставил его портрет, к нему ежедневно приносят цветы. Было решено этот импровизированный мемориал не убирать, вместо этого приставить караул.

– А в соцсетях пишут: «Девчонка, убирайся в свою Англию», – закончила я, глядя немного в сторону. – Да, у меня есть доступ в Сеть.

После паузы князь сказал спокойно:

– Это к лучшему. Если бы вы впервые столкнулись с недовольством масс лично, это стало бы тяжёлым потрясением.

– Возможно, стоит их послушать. Да, я знаю про стабильность и соблюдение законов, но… – Я панически сжала руки в кулаки. – Никто не хочет видеть меня на троне. На самом деле, никто. А Фёдор Петрович…

– Если сейчас мы сами поступимся линией наследования, не пройдёт и трёх лет, как умельцы найдут где-нибудь незаконнорождённого ребёнка Павла и попытаются посадить его на престол. А наши зарубежные партнёры будут только рады раздуть в России пожар.

Юсупов замолчал, а мне сделалось мучительно неловко. Нашла, перед кем расклеиться! Я вдохнула носом, стараясь, чтобы получилось беззвучно, а мой личный секретарь бесстрастно продолжил:

– В это воскресенье вы будете названы цесаревной.

– Уже в воскресенье?!

– Я пришёл с тем, чтобы обсудить с вами присягу, Ваше Высочество. Его Величество Константин Петрович лично внёс некоторые исправления в классический текст. Если вам будет угодно что-то поправить…

– То делать этого не рекомендуется, потому что папа уже всё согласовал, а моё мнение слишком незначительно в этом вопросе, да? – уточнила я. – Я знаю, как это работает, Николай Александрович.

– Вы – наследница российского престола. Ваше мнение не может быть незначимым.

– А ещё я – девчонка-недоучка, которая совершенно ничего не понимает в политике. Я не могу принять решение даже о собственном образовании!

– Простите, Ваше Высочество?

– Неважно. Давайте, я прочитаю.

Подняв с пола чёрный кожаный портфель, Юсупов извлёк оттуда тонкую красную папку и протянул мне. Внутри лежал всего один лист принтерной бумаги с напечатанным диалогом.

«– Ваше Высочество, великая княжна Ольга, перед лицом Господа нашего и в присутствии своего отца, милостью божьей, государя и великого князя Российского, князя Польского, князя Финляндского, царя Астраханского, царя Казанского, на Святом Евангелие, готовы ли вы принять присягу?

– Готова.

– Клянётесь ли вы верно и нелицемерно служить своей стране, своему отцу и народу России?

– Клянусь.

– Клянётесь ли вы чтить законы своей страны и ставить их превыше своей воли и побуждений?

– Клянусь.

– Клянётесь ли вы защищать Православную церковь и народ России?

– Клянусь. Клянусь положить жизнь на служение Отечеству и могу дать в том ответ перед людьми и перед Богом».

Я чувствовала, как пылает от стыда и гнева лицо. Жалела, что не подняла лист выше и не спряталась за ним. Пальцы дрожали.

– Прочитала, – наконец, сказала я, закрывая папку и призывая на помощь всю силу воли, чтобы не швырнуть документ куда-нибудь подальше. – Вы считаете… Его Величество считает, что я не могу запомнить пол-листа текста?

– Простите, Ваше Высочество? – изобразил удивление Юсупов.

– На протяжение всей истории… – я выдохнула, стараясь держать себя в руках, – наследники и наследницы приносили церковную присягу полностью, сами.

Юсупов слегка наклонил голову, соглашаясь. Не мог не согласиться! Потому что это правда, самая обыкновенная историческая правда.

– Полагаю, Его Величество не имел намерения вас задеть, Ваше Высочество, – на удивление мягко сказал князь. – Трагическая гибель Павла Константиновича стала тяжёлым ударом для вас. Так скоро после похорон нагружать вас произнесением речей, сугубо формальных…

А ещё недоучившаяся девочка может сбиться, перепутать слова, растеряться. Поэтому лучше пусть патриарх задаёт ей вопросы, уж три раза «клянусь» как-нибудь скажет.

– Передайте, пожалуйста, Его Величеству, – произнесла я, – что я нахожу разумным произнести присягу целиком, как подобает наследнице российского престола. Вы сами сказали, князь, народ и так недоволен и не желает видеть меня на троне. Вряд ли они проникнутся большей любовью ко мне, если я на собственной присяге буду поддакивать.

Я встала и протянула Юсупову папку. Он немедленно тоже поднялся, забрал у меня чёртов текст, слегка поклонился и, вместо того, чтобы спорить, сообщил:

– Я сегодня же обсужу этот вопрос с Его Величеством. Если вам удобно, завтра утром вернусь к вам с ответом. В какое время вы будете готовы меня принять?

Вздохнув, я произнесла:

– Мы уже обсудили это ранее. Личный секретарь может являться без доклада и предупреждения в любое время.

– Мне показалось, Ваше Высочество, вам это неприятно.

Наверное, именно потому, что он так точно угадал мои ощущения, я назло возразила:

– Вы ошибаетесь, князь. Пожалуйста, передайте Его Величеству мои наилучшие пожелания.

Когда он ушёл, я рухнула обратно на стул, обхватила себя руками за плечи и просидела так несколько минут. Потом вытащила адамант, нашла в Сети песню «Дорога в небеса», включила и разрыдалась. Эту песню выложили всего несколько дней назад, она была посвящена Павлушке.

Во всяком случае, под неё я могла плакать.