Я вышла, а в ушах стояли его слова: «Заговорю – меня с ним хоронить будете». Наверное, работа – единственное, чем можно заслониться от такого огромного страшного горя. Но помогает этот рецепт только в том случае, если работа ещё больше и страшней.

Пока шла к себе, переодевалась (в основном, Сониными руками: сама плохо соображала, где там какой рукав), думала про разное. Про то, что на сборы мне нужно вовсе не полтора часа, а минут двадцать, и это с приёмом душа. Про папу. Про Павлушку скорее уж старательно не думала, слишком боялась расклеиться.

И, конечно, про Юсупова, который папе «Николенька», а всем остальным – государственный советник охраны, личный секретарь цесаревича, светлейший князь Николай Александрович.

Князь не был моим любимцем при дворе. Он был папиным протеже, и тот его, как по мне, слишком уж выделял. В детстве «Николенька» меня раздражал. Появлялся у нас, вечно такой аккуратный, не бегал, говорил важно, будто нарочно медленно и сухо, как по писаному.

Брат приходил от него в восторг, а мы… В те моменты, когда эти самые «мы» – я, Уилл и Маргарет, – собирались вместе, Юсупов становился излюбленной мишенью для наших пакостей. Нам удавалось как следует повеселиться, подсыпая ему соль в чай и подливая клей в шампунь. А он даже не злился, окидывал нас снисходительным взглядом и отворачивался, словно мы не стоили его внимания.

Одна я на такие подвиги, конечно, не отваживалась, поэтому в отсутствие британских друзей мне оставалось только вздыхать и злиться. Павлушка, в другое время охотно игравший со мной и с маминой воспитанницей Верой, при появлении Юсупова о нас забывал. И вот это возмущало куда больше, чем глупая важность.

Помню как сейчас: это было на Павлушкин шестнадцатый день рождения. Мы с Верой готовились за два месяца, решили сделать ему своими руками почти настоящий авиационный мундир. Шили, вышивали, тайком снимали с его одежды мерки. Даже не сомневались, что подарок приведёт его в восторг.

Сначала он обрадовался, расцеловал нас обеих, собрался уже переодеться, но тут явился Юсупов. Подарил ерунду, восточную саблю, что ли. Мундир оказался забыт, а саблю брат не выпускал из рук до начала застолья. Нам с Верой, на тот момент десятилетним девочкам, князь тогда тоже принёс подарки. Совершенно оскорбительные, между прочим. По кукле – словно нарочно, в насмешку. А ведь мы чувствовали себя уже совсем взрослыми!

Потом Юсупов служил на Кавказе, и мы слушали о его успехах – весьма таинственных, но несомненных. А потом вернулся и начал крутиться при дворе. Пока при папе – ещё ничего страшного. Но вскоре его сделали Павлушкиным секретарём. И на этом брата я окончательно потеряла.

Все игры и прежние друзья оказались заброшены – остался только блистательный и великолепный Николай Александрович, который, под настроение, превращался то в «Нику», то в «Николаса», то даже в «Александрыча» (трудные были времена для всех нас).

Этот человек, я считала, испортил Павлушку, окружил его новыми людьми – задиристыми, шумными, про которых немедленно поползли сомнительные истории.

«Просто смешно! – восклицала Маргарет по-русски с жёстким акцентом. – Толпа малолетних идиотов, и он при них как надзиратель!»

Они ездили на соревнования по яхингу, на кинопремьеры, велопробеги и танцевальные шоу. Отслужили год в авиации, на это время Юсупов был приписан к их части как старший офицер.

Павлушка стал груб на язык, резок, у него появилась мерзкая манера кривить верхнюю губу.

Моим девочкам он перестал вежливо улыбаться, зато повадился развязно подмигивать, Веру довёл до слёз! В итоге я запретила брату и его компании вообще соваться в мои комнаты.

Мама вздыхала и молилась. Папа говорил: «Наконец-то, растёт мужиком».

А я князя Юсупова возненавидела. Возможно, это было первое в моей жизни такое сильное и злое чувство. Сейчас, с высоты своего опыта, я вполне могу назвать его ревностью. Мы с Павлушкой были настолько близки, насколько это возможно в нашем положении: брат и сестра с разницей почти в шесть лет, дети правящего монарха. Мы получали разное образование, нас по-разному воспитывали, сообразно полу и предназначению. И всё-таки у нас хватало своих секретов, общих занятий, шуток, понятных только нам двоим, мы с удовольствием проводили время в обществе друг друга. Павлушка никогда не тыкал мне тем, что я «мелкая» или «девчонка».

Это всё в глазах брата полностью обесценилось с появлением Юсупова.

Признаюсь: в тот горький момент, поражённая трагедией, князя я видеть совершенно не желала. Может, ненависть и сгорела в пламени боли утраты, но осталось недоверие и раздражение.

Однако папа не спрашивал, чего я хочу, а отдал совершенно конкретный приказ. Поэтому полтора часа спустя, одетая в шёлковое наглухо закрытое чёрное платье, я уже сидела в своей летней гостиной.

Князь вошёл точно в назначенное время. Он был в штатском – в тёмно-зелёном сюртуке с золотыми пуговицами, в прямых брюках и с чёрной траурной повязкой на предплечье. Остановился, поклонился и замер. Я продержала его в таком положении несколько секунд, прежде чем поприветствовала и предложила сесть.

Мне потребовалось обратиться к личному дневнику, чтобы точно вспомнить, какое впечатление он на меня тогда произвёл. Я записала: «Вот так откормленная галка!».

Высокий, фигура тяжёлая, массивная, никакой грациозности или изящества. Выглядел он старше своих тридцати с небольшим, светлые короткие волосы были тщательно зачёсаны назад. Нижняя челюсть квадратная, нос прямой, длинный, глаза стылые и очень светлые. Высокий воротник-стойка полностью скрывал шею и казалось, что голова лежит прямо на нём.

В гостиной стояли тонконогие стулья чешской работа двадцатых годов со светлой цветочной обивкой. Когда Юсупов садился, я вдруг усомнилась – выдержат ли ножки. Но ничего, даже не скрипнули.

– Примите мои глубокие соболезнования, Ваше Высочество, ваша утрата невосполнима, – проговорил он, и я с трудом удержалась, чтобы не поморщиться.

Тяжеловесный баритон, чуть осипший, как это говорят – с песком – тогда казался мне на диво неприятным. А ещё из всех возможных слов князь выбрал именно эти – такие сухие, что зубы сводит. Вроде всё по Протоколу, а человечности ни грамма.

– Спасибо, – ответила я и, не сдержавшись, добавила: – Остаётся только благодарить Бога, что он уберёг вас, Николай Александрович. Это чудо, что вы в порядке, учитывая, насколько вы с Павлом были неразлучны.

И да, я его задела. Говорили, что Юсупов может убедить Павла в чём угодно. Почему же он не убедил его не садиться за руль той машины?! Как допустил?!

Вероятнее всего, эти мысли отразились у меня на лице, потому что Юсупов ответил:

– Я сам себя виню, Ваше Высочество. Если бы не стечение обстоятельств, мы поехали бы вместе, но мне пришла срочная корреспонденция, а Павел Константинович не хотел ждать.

Глаза не опустил – посмотрел прямо и оценивающе, словно собрался снимать портновские мерки.

– Не вините себя, на всё воля Господа, – сказала я, стараясь не отводить взгляд. – А теперь, пожалуйста, давайте к делу. Папа сказал…

Юсупов вежливо подождал, не стану ли я заканчивать мысль, а потом подхватил её и продолжил формально, прямо, без тени придворной учтивости:

– Его Величеству угодно, чтобы я занял место вашего секретаря. До сих пор, насколько мне известно, мероприятия, в которых вы участвовали, согласовывал граф Зубов. Теперь этим займусь я. Также, если на то будет ваше желание, я займусь вашей корреспонденцией и подготовкой публичных выступлений.

Стоит понимать, что моя официальная роль до сих пор была ничтожной. Вот-вот должна была состояться наша с Уиллом свадьба, с ней всё давно всё решили – с тех пор, как нам исполнилось по два года. Я должна была стать частью дома Виндзоров. Более того, сменив веру и вступив в брак с Уильямом, я потеряла бы все права на российский престол.

Именно поэтому пресс-секретарь царской семьи не видел смысла активно привлекать меня к делам. Я принесла присягу год назад и несколько раз одна или с мамой выступала на открытии благотворительных заведений, но и только.

Сидя неподвижно на наверняка неудобном, не по росту ему стуле, Юсупов прохладным тоном объяснял мне, как трёхлетнему ребёнку, что теперь всё изменится. Возрастёт общественная нагрузка, обо мне станут писать в газетах и в Сети, придётся выступать на телевидении и так далее, и тому подобное.

Я слушала и думала, что, по сути, для Юсупова ничего не изменилось. Как был нянькой при наследнике российского престола, так и остался. Только неразумное дитё теперь другое, и погремушки придётся подбирать новые. От этого мороз прошёл по коже. Меня вручили ему как статусный предмет человеку, который мне даже не нравился, которому я не доверяла ни капли. И который, несомненно, не испытывал никакой приязни ко мне.

Лучше бы на его месте была Волконская! Да, я робела при ней, она нередко отчитывала меня очень строго, зато я знала точно: на Арину Витальевну всегда можно положиться. И где-то в глубине души она любила меня, пусть и как ребёнка, который рос на её глазах, как непоседливую девчонку с шилом пониже спины. Хоть как-то!

Юсупову – я читала это в его взгляде – было всё равно.

– Ближайшие девять дней будут самыми спокойными, – продолжил он, складывая руки на коленях. – Завтра Его Величество желает видеть вас в одиннадцать часов утра в Деревянном кабинете. Насколько мне известно, также приглашены Их Высочества великие князья Фёдор Петрович и Ярослав Петрович. Послезавтра состоятся похороны. А дальше, если пожелаете, вплоть до вашей присяги как наследницы престола можно будет уехать из столицы. Например, в Петергоф.

Несмотря на вежливые обороты, «если пожелаете», звучало это как прямое и конкретное распоряжение оставить Питер на несколько дней. Только в тот момент у меня уже не осталось никаких сил, чтобы спорить.

– Если у вас возникнут любые вопросы или проблемы, я буду рад помочь, Ваше Высочество. Мой номер уже добавили в адресную книгу вашего адаманта, прошу, звоните в любое время.

– И в пять утра? – спросила я раздражённо. – Или всё же слишком рано?

Не вставая с места, князь обозначил поклон и сообщил:

– Для вас я на связи в любое время дня и ночи.

Несмотря на состояние полной опустошённости, я дала себе слово: непременно как-нибудь позвоню ему. Причём не в пять утра, а в четыре. И, желательно, с ерундой. Мелочно, конечно, но эта мысль придала мне немного сил. Их как раз хватило, чтобы завершить аудиенцию.

А на следующий день меня ждала встреча, которая по-настоящему пугала. Что скажут мне старшие? Думалось: ничего хорошего.