Происходило это всегда по накатанной. Комнату постепенно наполняла тягостная тишина, так что Дороти насилу дышала и двигалась от беспокойства и все ломала голову, что же она натворила, чем заслужила отчужденное лицо, разочарованный вид, накрепко, словно шнурком, поджатые губы.

В попытках задобрить мать пустячным жестом – заварить ей чай, к примеру, который она выпивала с напыщенно-укоризненным взглядом, – Дороти все слабела и чуть не падала в обморок от нараставшего смятения.

Когда же мать наконец соизволяла простить ее, она раскрывала объятия в знак того, что Дороти отбыла наказание; это же служило для Дороти знаком кинуться к ней в слезах благодарности и раскаяния за проступок, о котором она даже не подозревала. А в награду мать ее обнимала. Дороти кляла себя за то, что шла у нее на поводу, давала ей такую власть над собой.

Но все переменилось в тот день, когда она нарочно сдержала слезы.

В тот день она украла леденец на палочке. Ее всегда манили сладости из бакалейной лавки на углу их улицы в Эдинбурге. По пути в школу она подчас задерживалась возле окна, завороженная мерцанием сладостей в банках, и разглядывала лоснящиеся черно-белые в полоску карамельки, яркие цветастые сосульки, мятные палочки, пестрые леденцы. Одни только названия сладостно таяли во рту. В перерывах ее одноклассницы доставали шелестящие бумажные пакетики, заглядывали друг другу в кульки и уже с конфетой за щекой, по-рыбьему причмокивая губами, обменивались сладостями. Дороти всегда отчаянно хотелось тоже чем-то с ними поделиться или обменяться – даже не ради вкуса и сладости, а чтобы побыть в их кругу, поучаствовать в разговоре, попробовать на спор уместить во рту три конфеты – по одной за обе щеки, так, а третью куда? Но вместо этого она стояла в сторонке и с деланной увлеченностью играла в веревочку, искоса поглядывая на остальных.

И вот в один прекрасный день она пошла в лавку за чаем, и там на прилавке лежала новая партия леденцов. Их еще не пересыпали, хотя банка тоже стояла рядышком на прилавке, пустая – только донышко присыпано сахарной пудрой, и рядом больше никого, по крайней мере у прилавка: ни покупателей, ни лавочника. Она ни разу в жизни ничего такого не делала – Дороти, которая наизусть знала стихи из Библии, добросовестно исполняла служение в церкви и неизменно посещала воскресные проповеди, – но тут она схватила леденец, сунула его в карман пальто и пулей рванула из лавки домой, а там уже, украдкой от матери, спрятала. По ночам она лежала без сна: все беспокоилась за совершенный грех и гадала, последует ли за ним наказание, но эти переживания переплетались с грезами о том, что наконец-то можно будет взять на перемену лакомство.

Во время утренних уроков Дороти то и дело совала руку в карман сарафанчика, ощупывая леденец, уже облепленный ворсинками. И вот минула первая перемена, а Дороти все время простояла во дворе. Леденец же разбухал и оттягивал ей карман.

Следующую перемену она простояла на том же самом месте, вытащив руки из карманов, чтобы не привлекать внимания.

– Дороти, ты не приболела? – хмуро взглянула на нее учительница, и Дороти, замирая от ужаса, помотала головой.

Какие-то девчонки после уроков сбивались в прелестные хохочущие стайки и вместе бежали домой, других у ворот с улыбкой дожидались матери. Ее же мать стояла в отдалении, и Дороти мгновенно догадалась, что она все узнала. У Дороти сперло дыхание. Видимо, лавочник ее заметил и рассказал все матери, а теперь деваться некуда, и даже нет возможности избавиться от леденца. Путь к матери как будто сузился, и Дороти охватило странное чувство, словно она с каждым шагом все съеживается, и под конец, представ перед суровым взглядом матери, она уже уменьшилась до крошечных размеров.

Щипок пришелся по самому больному месту. Ногти у матери были острые, и на месте оцарапанной кожи остались ранки в виде полумесяцев.

Домой они шли молча, и леденец на палочке тяжело постукивал по бедру, а у Дороти от страха подгибались колени. Когда дверь за ними захлопнулась, Дороти чуть не упала в обморок, но мать, не говоря ни слова, ушла в свою комнату.

И все опять пошло по заведенному порядку – тягостная тишина, разочарованный вид. Сама же она, как обычно, высматривала, когда мать наконец-то смягчится, заваривала для нее чай, расспрашивала, как прошел ее день, едва не задыхаясь от желания сознаться и отчаянной жажды заключительного акта прощения, ведь на этот раз она и правда провинилась.

Наконец мать вошла в ее комнату. Встав на пороге, она склонила голову на бок, и на лице ее застыла полуулыбка блаженного долготерпения.

– Ну что ж, отныне мы не будем забывать постель заправлять, верно, Дороти? Ты ведь у нас для этого не слишком благородных кровей?

У Дороти зашумело в ушах, и она встала как вкопанная. Заправить постель. Она невольно потянулась рукой к ущипленному месту. Припоминая одноклассниц, бегущих после уроков к своим матерям, улыбающимся теплой улыбкой, и нелюбовь собственной матери.

И она нарушила заведенный порядок.

– Дороти?

Мать шагнула в комнату и распахнула объятия, но в изгибе ее бровей явно читалось недоумение.

Ответить Дороти сумела не сразу, но выдержала материнский взгляд и собрала всю свою волю в кулак, лишь бы не заплакать, даже слезинки не проронить.

– Да, мама? – отозвалась она и ущипнула руку за больное место, сдерживая слезы.

Она вскинула брови, якобы недоумевая, с чего вдруг мать вообще ее зовет, и, скривив губы в натянутой, холодной улыбке, снова взялась за метлу и, не глядя на мать, принялась подметать как ни в чем не бывало.

Теперь настал черед ее матери съежиться. Она растерянно стояла в комнате, а затем развернулась и предоставила Дороти самой себе.

Тут Дороти, дрожа всем телом, повалилась на кровать.

На следующий день по пути в школу она раскрошила леденец каблуком и с тех пор на переменах только и делала, что стояла сама по себе, сцепив пальцы веревочкой, и даже не смотрела в сторону щебечущих одноклассниц с шуршащими пакетиками и сластями, от которых ей делалось дурно.

Ее высокоблагородие.

И вот, столько лет спустя, сидя у себя на кухне, она взволнованно моргает. Как же глупо с ее стороны было думать, что здесь все обернется иначе, и, уже не перечитывая записки, она ее сминает и выкидывает в стылый камин.

Агнес

В ту пятницу он приносит цветы – дикую герань, болотный вереск и ракитник, – которые она помещает в кувшин и выставляет на стол. Ее мать пытается замазать пудрой синяк, в то время как Агнес прислушивается, не шагает ли по тропинке отец, в надежде, что сегодня обойдется без скандалов.

Она ставит на стол горшок перловой похлебки и склоняется над столом возле Джозефа в надежде, что он заметит запах лаванды.

– Чем это воняет? – спрашивает ее брат, зажав нос, когда она наливает ему в миску похлебки.

Он делает вид, будто его тошнит, и все смеются. У Агнес замирает сердце. Неужто она переборщила с лавандой? Она садится на свое место и склоняется над миской.

– Ну как улов сегодня, Джо?

Только Джини так зовет Джозефа, закрепляя за собой право на близость на правах лучшей подруги его матери, умершей от рака.

– Неплохо, Джини, – непринужденно улыбаясь, отвечает он. – А похлебка вкуснейшая, Агнес. – Он поднимает в ее честь ложку. – Будущему мужу можно только позавидовать.

Еле дотерпев, когда Джозеф шагнет за порог, Агнес подбегает к матери.

– Ты слышала, что он сказал?

Младшие сестры от удивления округляют глаза.

– Что? Что он сказал?

И вторая:

– Я ничего не слышала!

Но Агнес шикает на них и гонит спать.

– А ну-ка умывайтесь и в кровать.

Она знает, что сестры тут же кинутся в сад поиграть и сходить в туалет, до последнего оттягивая время сна, и может, ей удастся выкроить хотя бы пару минут наедине с матушкой.

– Ты же все слышала? Что он сказал?

Агнес с отчаянием заглядывает в мамино лицо.

– Слышала, слышала. Я же говорила, Агнес – Джо и так уже член нашей семьи. Он мне как сын родной, ей-богу. Осталось только записать его в сыновья перед Господом Богом, – улыбается Джини, хотя и устало, и, передавая Агнес вымытую миску, морщится от боли.

Они молча прибираются и наводят порядок, заготавливают стирку на утро, замачивают овсянку – выполняют мелкие дела по дому, что составляют их день.

– Иди скорей укладывай детей, а то отец идет.

Агнес останавливается на полуслове, замечает, как мать, распахнув глаза и затаив дыхание, прислушивается к тяжелой поступи отца. За окном день истекает желтовато-синюшными красками заката. Дети так и не успели умыться, но теперь уже поздно.

– Бегом, в постель. Папа вернулся.

Дети прекращают игры, и Агнес, намочив передник в бадье для дождевой воды, протирает им лица и руки, после чего они гуськом семенят вверх по лестнице.

– Я скоро к вам поднимусь – только тише.

Агнес выходит на кухню встретить отца, и мать предостерегающе хмурится, но слишком поздно. Он отталкивает дочь с дороги, а затем, легонько покачиваясь, садится на свою табуретку, и Джини принимается расшнуровывать его ботинки. Агнес подхватывает кувшин с цветами и уносит наверх. Уж лучше они постоят в общей спальне, которую сегодня ей придется разделить с братом и двумя младшими сестрами. По пути наверх ее лицо окутывает нежный аромат полевых цветов, и Агнес втайне надеется, что Джозеф принес букет именно ей.

Рыбак

Под конец недели – недели, в течение которой дети заявлялись в школу вразнобой, так что приходилось по нескольку раз начинать урок заново, – после того, как она заработала синяк от меловой доски, отчитала класс за дружный хохот над передававшейся из рук в руки похабной картинкой и претерпела еще множество унизительных неудач, Дороти окончательно вымоталась. Все совсем не так, как в школах, где она проходила практику, – в опрятных эдинбургских школах, – не то что с этой разношерстной оравой детей: одни чумазы, другие не чесаны, многие совсем не готовы к уроку, сидят где вздумается, болтают, хихикают, а настоятель то и дело заглядывает в приоткрытую дверь проверить, что за шум и гам, и его добродушная улыбка чуть ли не хуже унижения перед детьми, которые прекрасно знают, что она их боится. Ей хочется уйти домой и разрыдаться в подушку, но Дороти устремляется на Отмель, где ветер хлещет по щекам и колет глаза.

На пляже ей безумно нравится. Там ее охватывает восхитительное чувство свободы, которого она не знала в Эдинбурге среди узеньких улочек и высоких домов. И пахнет тут совсем иначе – солью, рыбой и водорослями. Ей нравится наблюдать за работой на лодках, за тем, как дальше в море чайки пикируют и ныряют за рыбой, как волны разбиваются об утесы и торчащие рифы. Дети тоже собираются на пляже; каждый приподнимает картуз со словами «Доброе утро, мисс», а потом со смехом убегает или шепчется с остальными, искоса поглядывая на нее. Взрослые тоже обращаются к ней «мисс», и мужчины следом за своими детьми кивают ей в знак уважения, как и женщины, разве что сдержанней. Вскоре обращение «мисс» становится символом ее чужеродности – безымянной, незамужней, нездешней.

На взморье взгляд ее всегда притягивают лодки, когда они стоят у пристани. Про себя она делает вид, что не высматривает рыбака, с которым встретилась в свой первый день, хотя все еще живо помнит его лицо, его приветственно приподнятую руку, и воскрешает в памяти странное впечатление, будто ничего доподлиннее с ней не случалось.

Сегодня на пляже безлюдно, и она, подставившись ветру, идет к нагромождению гранитных валунов, зовущихся среди сельчан Валунами, рассеянных у подножия скал и скрытых приливом. Она присаживается на ближайший булыжник и наблюдает за набегающими волнами. Сельчане сейчас наверняка сидят в кругу семьи за ужином, и Дороти думает, а не поужинать ли ей, и если да, то чем, когда она придет – куда? Домой? Упоминание о доме возрождает детские мечты о теплой и дружной семье – но отнюдь не о постылом доме, где жила ее постылая мать, куда она ни разу не приглашала тех немногих друзей, с которыми ей удалось сойтись. И вот она – учительница – вновь на шаг отдалена от людей, с которыми могла бы подружиться, с которыми… Но она не позволяет себе завершить эту мысль. Напротив, поджимает губы и встает. «Так-то лучше», – думает она про себя.

Когда заряжает дождь, она оборачивает голову шарфом и уже шагает к лестнице, но, не успев переступить с ноги на ногу, поскальзывается и, подвернув лодыжку, стукается о камень. Она взвывает от боли, будто крик исходит из каких-то неизвестных глубин; она хватается за ногу и выжидает, пока тяжелое дыхание не уляжется, а затем пытается встать. Ногу пронзает острая, неумолимая боль. Юбки у нее уже намокли от набухшего влагой песка, а дождь все набирает силу. В наступающих сумерках она пытается на глаз прикинуть путь до лестницы, затем приподнимается, держась за валун, и, стиснув зубы, подпрыгивает и наконец встает в полный рост. Ничего не поделаешь. Держась поближе к опоре, сперва вдоль скалистой гряды, затем по краю утеса, с дальнего края пляжа, она подпрыгивает, жмурится от боли, переводит дух; на то, чтобы добраться до подножия лестницы, уходит столько времени, что кругом уже сгущаются сумерки, и она понимает, что взобраться наверх попросту не представляется возможным.

– Мисс? Могу я вам помочь?

Дороти хватается за бугристый валун и оглядывается. Сердце у нее чуть не выскакивает из груди. Перед ней тот самый рыбак. На свитере и в волосах у него поблескивают капельки дождя. В тусклом свете уходящего дня, под моросящим дождем его карие глаза как будто излучают тепло, заботу и что-то еще, отчего она невольно отводит взгляд. Ей хочется отринуть его предложение, но она осознает всю абсурдность отказа.

– Да, если вас это не затруднит. Может, палку или что-то вроде того.

Но рыбак уже опускается рядом на корточки.

– Не возражаете?

Дороти уже не в силах возражать. Он берет ее за лодыжку, и от боли Дороти морщится.

– Надо снять ботинок, пока лодыжка совсем не опухла.

Он быстро развязывает узел, ослабляет шнуровку и вытаскивает ее ногу из ботинка. Когда он осторожно выпускает из рук ее ногу, у Дороти спирает дыхание.

– На лодке у меня палок нет, но в домике одна найдется – тут недалеко, надо только взобраться наверх.

Выбора у Дороти нет, и они вдвоем вперевалку ковыляют по склизким ступенькам. Оба держат друг друга за талию, и Дороти внезапно вспоминаются треногие гонки со школьных времен, и в глубине души ей хочется расхохотаться над нелепостью ситуации. Наверху она, опершись о плечо рыбака и подпрыгивая, добирается до его домика, который стоит особняком чуть поодаль на склоне утеса, вдали от кучно выстроенных вдоль ступенек домиков с соломенной крышей.