Глава вторая

И теперь, с наступлением вечера, когда последние лучи солнца едва пробивались сквозь деревья Риджентс-парка и уже окутались сумерками высокие белые дома времен Регентства, белевшие на другой стороне улицы, напротив церкви Святой Екатерины, мимо которой он сейчас брел, чувство тревоги все еще не покидало Дональда Холдена, понимавшего, что все, в сущности, осталось на своих местах.

Некоторое время он стоял, ухватившись за решетчатую ограду церкви, затем двинулся дальше. Сердце его учащенно билось.

Вдоль домов полумесяцем шла асфальтовая дорожка, отделенная от улицы рядом деревьев и плетеной оградой на месте старой чугунной решетки. Дом, где, возможно, находилась Силия и определенно – Марго и Торли, был под номером один – ближайший дом от угла.

Все такой же тяжелый и массивный! Три этажа гладкого белого камня, опирающиеся на витые коринфские колонны, накрепко вделанные в фасад и подведенные под плоскую крышу, украшенную несколькими побитыми временем статуями. Что-нибудь изменилось здесь?

Да. Даже в сумерках, при свете, отраженном темными окнами с новыми блестящими стеклами, видна была зигзагообразная трещинка вдоль края фасада. Одна из статуй на крыше покосилась и стояла так на фоне гаснущего неба. Правда, Риджентс-парк сильно бомбили во время войны, но он что-то не помнил, чтобы эта трещина была здесь раньше. Может быть, это… Ладно, не важно.

Наверняка (если что-то в этом мире вообще может быть наверняка) вся семья уже знает, что он жив. Хотя все-таки неверно было бы утверждать, что звонок Фрэнка Уоррендера в контору Торли Марша в Сити достиг цели. И снова перед мысленным взором Холдена предстал Уоррендер, важный, напыщенный – такой, каким он бывал всегда, когда говорил по телефону, снисходя до «нижних чинов». За сообщением о том, что полковник Уоррендер из Военного министерства желает говорить по делу чрезвычайной важности с мистером Торли Маршем, последовал сначала неясный гул голосов, затем к телефону подошел секретарь и тоном суперизысканным, хотя и явно обеспокоенным, произнес:

– Прошу прощения, сэр, но мистера Марша нет сейчас в конторе. – (У Холдена упало сердце.) – Он звонил сказать, что сегодня будет целый день дома. Если дело ваше не терпит отлагательства, вы можете позвонить ему туда, сэр. Но может быть, я могу помочь вам?

Уоррендер откашлялся.

– Насколько я знаю, – произнес он, сопровождая каждое слово постукиванием по столу авторучкой, – у мистера Марша имеется невестка по имени Силия Деверо.

Произнеся это, он не смог удержаться от того, чтобы перейти на совсем уже официальный тон, и прямо выкрикнул:

– Располагаете ли вы какой-либо информацией, касающейся ее?

– Информацией, сэр?

– Именно так.

Ужас, который мы – в наш свободный век – привыкли испытывать перед всякого рода правилами и постановлениями, настолько силен, что секретарь, который явно не мог отличить Военное министерство от Министерства внутренних дел, а может быть, и от самого Скотленд-Ярда, сейчас, видимо, задумался, кто же на сей раз вляпался в историю.

– Во время войны, сэр, мисс Деверо служила в парламенте, в должности парламентского секретаря, при мистере Дереке Хёрст-Горе, члене парламента, – вы, конечно знаете его, сэр. Я… мне кажется, она больше не служит у него. Если бы вы могли посвятить меня в то, какого рода… э-э… информация вас интересует…

– Меня интересует, – произнес Уоррендер тоном гораздо менее официальным, – меня интересует, замужем ли она.

Секретарь как будто поперхнулся. Холден, склонившийся к трубке и ловивший каждое слово, вцепился в край стола.

– Замужем, сэр? Нет, насколько я знаю, не замужем.

– Так, – произнес Уоррендер. – Помолвлена?

Голос в трубке дрогнул:

– Мне кажется, сэр, ходили какие-то слухи о ее помолвке с мистером Хёрст-Гором. Но официально ничего не было объявлено…

– Благодарю вас, – произнес Уоррендер и повесил трубку. С его лица сошло официальное выражение. – По-моему, старичок, – сказал он, – тебе нужно послать этому Торли – как там его? – длинную телеграмму, причем домой. Вот и все. Даже если она попадет не в те руки, все равно все произойдет достаточно деликатно. А ты поболтайся где-нибудь до тех пор, пока не будешь уверен, что телеграмму доставили, и тогда иди. Прямиком к девушке. А там… Там, сам знаешь. В общем, удачи тебе!

И вот теперь «болтание» кончилось.

Над парком, над домом номер 1 по Глостер-гейт сгустились теплые сумерки. Где-то вдалеке бибикнуло такси; вообще же было так тихо, словно в деревне, где-нибудь в Кэзуолле. Ступая по асфальтовому полумесяцу дорожки, Холден отчетливо слышал звук собственных шагов. Не дойдя буквально нескольких метров до каменной лестницы, ведущей к входу в дом, он вновь остановился.

Может быть, неосвещенные окна смутили его; может быть, из-за этого он решил, что в доме никого нет. Но возможно, дверь ему откроет толстая Оуби, старая нянька. Или даже сама Силия…

«Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента».

Справа от дома шла узенькая дорожка, выложенная каменными плитами и обсаженная – по одну сторону – розовыми кустами. Она вела за дом, в сад, окруженный высокой кирпичной стеной. Холден решил (по крайней мере, у него мелькнула мысль), что ужин уже кончился и все, наверное, сейчас в гостиной, которая расположена в задней части дома, в бельэтаже. И вспомнил, что перед ней есть балкон, на который ведет лестница из сада. А раз так, то самым правильным будет направиться прямо туда.

И вновь – как только он двинулся по дорожке – воспоминания, наполненные приятной горечью, набросились на него. В этом садике они с Силией часто пили чай. Вот здесь в шезлонге частенько сидела Марго с модным журналом в руках, а иногда с детективным романом или описанием судебных процессов (другого чтения она не признавала). В этом самом саду во время бомбардировок Лондона (такое далекое, как будто это было еще до войны) Мама-два с белым морщинистым лицом, закутанная в шаль, неуемно любопытная, проводила целые ночи, глядя на бомбардировщики в небе, белом от разрывов зенитных снарядов.

Поскольку в их части Уилтшира было спокойно, Торли счел за лучшее отвезти Марго в Кэзуолл. Но Мама-два отказалась ехать с ними.

– Милая девочка, – услышал Холден ее хрипловатый, но абсолютно твердый голос, звучащий крайне изумленно. – Неужели они думают, что могут запугать нас этими глупостями?

(Бэм-м! – начали зенитки на батарее в Риджентс-парке; задрожала люстра под потолком, закачались и зазвенели хрусталики в ней.)

– Я просто в ярости! Собственно, только из-за этого я и не уезжаю. Ты же знаешь, я терпеть не могу Лондон.

И дальше:

– Погибну? – воскликнула Мама-два. – Нет, девочка, я надеюсь, что прежде, чем наступит мой черед, в кэзуоллской церкви закончат новый склеп. В старом уже столько народу, что лежать там просто стыдно, да и грешно.

Взгляд ее старых выцветших голубых глаз на выбеленном временем лице сделался проницательным и колючим.

– Только я не собираюсь умирать. Я хочу еще увидеть, как все пойдет.

– Что пойдет?

– У нас, знаешь, в семье есть маленький изъян. С одной из моих внучек все в порядке, но другая беспокоит меня с самого своего детства. Нет, мое время еще не пришло.

И вот, холодной зимой сорок первого, когда вперемешку со снежными хлопьями с неба сыпались фугаски, она слишком засиделась в саду, глядя на лучи прожекторов, и через неделю умерла от воспаления легких. Говорят, что Силия прорыдала много дней. Силия тоже не уехала из Лондона.

Силия…

Отгоняя от себя воспоминания, от которых у него неожиданно запершило в горле, Холден поспешил в сад – напрямик через цепляющиеся за одежду розовые кусты. И вновь его поразила какая-то гнетущая тишина. Подстриженный газон, солнечные часы, сливы вдоль восточной стены – все это плавало в беловатых сумерках, в которых можно было различить лишь неясные очертания предметов.

А в задней части дома тоже было темно…

Но это же невозможно! Ведь кто-то должен же быть в доме! Кроме того, и высокие окна гостиной стояли распахнутые настежь.

Холден окинул взглядом задний фасад дома. Вдоль него, на высоте примерно пятнадцати футов над землей, шел узкий балкончик с металлической балюстрадой. С него прямо в сад спускались ступеньки, тоже металлические. Слева находились две стеклянные двери, ведущие в гостиную; такие же двери справа вели, если он верно помнил, в столовую. И нигде ни следа какого-либо присутствия людей. Окна первого этажа к тому же затворены, задняя дверь – заперта.

Озадаченный сверх всякой меры, Холден вдруг вновь обрел самообладание и кинулся вверх по ступенькам. Снова ожили воспоминания; показалось даже, будто он и не уезжал отсюда вовсе. И балкон подрагивал от его шагов, совсем как когда-то…

Порывшись в кармане, Холден извлек зажигалку и приблизился к открытому окну гостиной. Он просунул голову внутрь, чиркнул зажигалкой и оглядел комнату.

– Эй! – позвал он. – Есть здесь кто-нибудь?

В комнате раздался женский крик. Он был такой пронзительный и, главное, такой неожиданный здесь, в этой темной комнате, что пальцы Холдена на мгновение разжались и зажигалка выпала из них, ударившись о гладкие массивные доски пола. Одновременно он осознал – осел! идиот! дурак! – что сделал именно то, чего избегал так старательно.

Ничего не изменилось в этой комнате, большой и просторной, с темно-зелеными стенами, с венецианским зеркалом в причудливой золоченой раме над каминной полкой, с мебелью, закрытой чехлами, белевшими в сумерках, как привидения. Даже в люстре все до единого хрусталики, похоже, были на месте. И люди в этой комнате тоже были.

Холден сумел разглядеть темную фигуру Торли Марша, а также девушку, которая – слава богу! – не была ни Силией, ни Марго. Только что она и Торли стояли, видимо, близко друг к другу, но теперь отскочили в стороны. Тишина была такой напряженной, что просто звенела в голове Холдена.

– Торли! – позвал он. – Это я, Дон Холден. Я жив! Я… Ты что, не получил мою телеграмму?

Голос Торли, обычно густой и уверенный, но теперь какой-то дрожащий, ответил из темноты:

– Кто?..

– Ты что, не слышал? Дон Холден! Я не погиб. Это была ошибка. Или, по крайней мере… Так ты не получал моей телеграммы?

– Теле… – начал Торли и осекся.

Рука его потянулась к карману пиджака. Он откашлялся и произнес медленно и очень отчетливо, хотя голос его по-прежнему звучал несколько неуверенно:

– Телеграмма.

– Верно, Торли! – произнесла вдруг девушка.

(Кто она такая? Лица ее Холден не видел. А голос был молодой и приятный.)

– Была ведь телеграмма! – Она сглотнула. – Ее принесли, как раз когда я пришла. Я встретила почтальона у двери. Но ты не стал читать. Положил в карман…

– Дон! – пробормотал Торли.

Он медленно и неуверенно двинулся по направлению к Холдену, тяжело ступая по массивному паркету.

Холден нагнулся и поднял зажигалку. Он готов был растерзать себя. Радуясь предстоящей встрече с Торли, представляя добросердечие и приветливость, которыми прямо искрилось все его существо, он почти не думал о том, каким ударом могло оказаться для них всех его возвращение.

(«Но, – быстро промелькнуло у него в мозгу, – как же в таком случае Силия? Торли не читал телеграммы, значит и она ничего не знает».)

В полумраке видны были лишь размытые черно-белые очертания Торли в темном костюме. Но вот он поравнялся с окном, откуда на него упал свет зашедшего уже практически солнца, и остановился, вглядываясь в Холдена.

Торли почти не изменился. Разве что слегка располнел: тело, прежде грузное, оплыло, лицо округлилось, и приятные черты его казались теперь слишком мелкими. Лоб Торли пересекали неглубокие горизонтальные бороздки. Однако в черных волосах его, блестящих и прилизанных волосинка к волосинке, не было даже намека на седину.

В следующее мгновение Торли как будто проснулся.

– Дорогой мой! – воскликнул он (словно со звоном упали на землю льдинки).

С нескрываемой нежностью он обнял Холдена за плечи и увлек его вглубь комнаты. При этом он говорил торопливо и несколько бессвязно:

– Так неожиданно… Ты должен простить… В нынешней ситуации… Все, что мы пережили…

(«Что вы пережили?»)

– И все же, – продолжал он с улыбкой, излучающей обаяние и добросердечие, – и все же, дорогой мой, как ты?

– Спасибо, прекрасно. Лучше просто не бывает. Но послушай, Торли! Силия…

– Ах да! Силия.

Какая-то новая мысль пришла в голову Торли. Он на мгновение замешкался. Темные глаза его забегали.

– Силии… сейчас здесь нет.

Сердце Холдена упало. Значит ли это, что он ее вообще не увидит? Или что она уехала куда-то вместе с мистером Дереком Хёрст-Гором, членом парламента? Что ж, может быть, это и к лучшему.

В другом конце комнаты щелкнул выключатель, зажегся свет.

У изголовья дивана, накрытого белым покрывалом, перед маленьким столиком с лампой под желтым абажуром стояла, словно парила, девушка. Когда зажегся свет, Холден и Торли обернулись и взглянули на нее. Девушка стояла прямо над лампой, так что свет из отверстия в абажуре падал ей на лицо; она делала все, чтобы казаться спокойной и уверенной в себе.

Невысокого роста, видимо лет девятнадцати (хотя прическа ее и косметика скорее подошли бы женщине более старшего возраста). Столб света, особенно яркий в этих темно-зеленых стенах, выхватил из темноты темно-синее платье с белыми оборками и зачесанные назад светлые волосы под белой шляпой. Незнакомка? Да, по-видимому. Хотя это милое личико с довольно злыми глазами и капризным ртом напомнило Холдену…

Ну конечно! Оно напомнило ему то, что, в сущности, никогда и не уходило из его памяти, – церковь; там, в глубине ее была маленькая девочка, двенадцати лет, которая несла шлейф за невестой и которая…

– Вы – дочь сэра Дэнверса Локка, – произнес он уверенно – Малютка Дорис Локк!

Девушка вся напряглась. Слово «малютка» явно не понравилось ей. Она стояла, поводя глазами из стороны в сторону – то ли избегая яркого света, то ли намеренно позируя перед ним.

– Какая у вас потрясающая память, – пробормотала она.

Затем, уже совершенно другим голосом, выпалила:

– Мне кажется, врываться сюда вот так – просто неприлично!

– Совершенно непростительно, мисс Локк! Прошу вас принять мои глубочайшие извинения.

Его церемонная вежливость и суровость манер почему-то заставили девушку покраснеть.

– Да нет, ничего страшного. Это… в конце концов, не важно.

Она взяла со столика перчатки и сумочку.

– Мне все равно надо бежать.

– Ты уходишь? – вскричал Торли изумленно.

– Как, разве я не сказала? Я обещала Ронни Меррику, что встречусь с ним в «Кафе Рояль» и мы пойдем куда-нибудь потанцевать. – Дорис бросила взгляд на Холдена. – Ронни чрезвычайно мил. Наверное, нужно выйти за него замуж. Отец так этого хочет. Потом, говорят, что когда-нибудь он станет великим художником. Ронни, конечно, не отец. Правда, он так молод.

– Он на год старше тебя, – уточнил Торли.

– Я всегда говорила, – заметила Дорис, старательно отводя взгляд в сторону, – что человеку столько лет, на сколько он себя чувствует.

Тон ее снова переменился:

– Ну, мистер Холден, давайте! Скажите: нельзя говорить «на сколько он чувствует». Вы всегда это любили. Ну же! Скажите скорее!

Холден рассмеялся:

– Так действительно не говорят, мисс Локк. Насчет «нельзя» – не знаю.

Девушка как-то странно смотрела на него. Что-то совсем иное проглядывало сейчас во взгляде ее голубых глаз – какая-то непосредственность и доброта.

– Это ведь вы, – произнесла она неожиданно, – вы были без ума от Силии. И думали, что никто об этом не догадывается; а все знали. И она была от вас без ума. А сейчас все так обернулось… О господи! – Пальцы девушки крепче сжали ручку сумочки. – Мне пора идти. Извините. – И, сорвавшись с места, она почти бегом устремилась к двери.

– Подожди! – крикнул Торли, грузное тело которого как будто ожило. – Я позову машину! Я…

Но дверь гостиной уже захлопнулась. Они услышали быстрый и частый стук высоких каблуков в холле. Затем шаги стихли, глухо хлопнула входная дверь, зазвенели хрусталики в люстре.

(«А сейчас все так обернулось. Мистер Дерек Хёрст-Гор, член парламента?»)

Торли, массивный и какой-то безжизненный, сделал несколько неуверенных шагов по направлению к двери. Потом вдруг остановился и стоял, поигрывая мелочью в своих глубоких карманах, в свете лампы, падающем на его черные волосы. Потом быстро-быстро начал говорить.

– Это – э…э… Дорис Локк, – поспешил пояснить он. – Дочь старого Дэнверса Локка. У него огромное поместье недалеко от Кэзуолла. Этот тип собирает маски – всякие, у него есть даже немецкая железная маска палача, ей несколько сот лет. Бредовое занятие. Но денег – куры не клюют. Просто девать некуда. И конечно же, в приятелях со всеми нужными людьми в деловом мире. Он…

– Ой, Торли!

Торли осекся.

– Ты что-то сказал, дружище?

– Я ведь все это знаю, – мягко заметил Холден. – Ты знаешь, я ведь тоже знаком с Локком.

– Да. Конечно. И ты тоже.

Торли потер лоб рукой.

– Чертовски трудно расставить все по своим местам, – пожаловался он.

– Да, я это уже понял.

– Значит, тебя не убили в том знаменитом сражении? И не наградили?

– Боюсь, что нет.

– Вы меня разочаровали, молодой человек, – сказал Торли, и в словах его зазвучало что-то похожее на его обычную жизнерадостность. – А я-то всюду похваляюсь знакомством с тобой.

Он посерьезнел.

– Но слушай, что с тобой все-таки случилось? Ты был в плену или что? Даже если и так, почему ты перестал писать? И почему вдруг появился, никого не предупредив, когда война давно уже кончилась?

– Я был разведчиком, Торли.

– Разведчиком?

– Да. Делалось одно, в газетах писали другое – так нужно было. Я потом объясню. Дело в том…

– Значит, – мрачно перебил его Торли, – история с твоим баронетством – тоже липа? Впрочем… сейчас это уже не имеет значения. Я, помнится, подумал: как не повезло, подстрелили через каких-нибудь два месяца после того, как он получил кучу денег и мог бы зажить наконец как человек. Бедная наша Силия…

– Ради бога, о чем угодно, только не об этом!

Торли, удивленный и несколько обиженный, замолчал и смотрел на Холдена широко раскрытыми глазами. На какое-то мгновение он стал похож на большого ребенка.

– Прости, – сказал Холден, мгновенно взяв себя в руки.

– Я всегда хочу как лучше и всегда говорю и делаю не то. Ты не обиделся?

– О господи! Конечно нет! Как ты верно заметил, Торли, сейчас это не имеет значения. Так что моя история может и подождать. Как у вас тут дела?

Какое-то время Торли молчал. Он подошел к большому дивану, около которого стоял столик с лампой, и сел, положив руки на колени и устремив взгляд в пол. Но темные глаза его и лицо с приятными, несколько мелковатыми чертами не выражали ровным счетом ничего. В доме стояла какая-то жуткая тишина. Даже ветерка не доносилось в открытое окно из темного сада.

Холден засмеялся.

– Когда я пришел сюда сегодня… – произнес он, внезапно осознав, что пытается начать легкую беседу, и не понимая, зачем он это делает, – когда я пришел сюда, я вдруг вспомнил Маму-два.

– Да? – спросил Торли, глядя в сторону. – Почему же?

– Да так, – улыбнулся Холден. – А у вас с Марго есть дети? По-моему, Мама-два всегда расстраивалась, что даже у вас не получается нормальная семья. Ладно, все это ерунда. Скажи лучше, как Марго? Кстати, где она?

Некоторое время Торли смотрел на него не отрываясь, затем перевел взгляд на мраморный камин в другом конце комнаты.

– Марго умерла, – сказал он.