Глава вторая

– Что выкладывать? – не понял Гаррет.

– Выкладывай, как дела, старый пень. С тех пор как мы виделись в последний раз, ты, кажется, стал знаменитостью?

– Это произошло совершенно случайно.

– Да какая разница? Зачем оправдываться? «Особняк дяди Тома» – отличный мюзикл, и не важно, сколько там твоего. Я ходил на него два раза. Поздравляю! Когда ждать лондонской постановки?

– Не скоро, а может, и вовсе никогда. Цензура не пропускает.

Гаррет заказал еще по бокалу. Оба закурили.

– Кто бы мог подумать, что старик Маколей окажется эффектным киношным героем? – ухмыльнулся Ник. – Как там писал про него Литтон Стрейчи: «Вот он – коренастый, безукоризненно одетый, безостановочно говорящий – на своем Парнасе». А с чего это цензоры вдруг придрались к нему?

– Если помнишь, во втором акте он схлестывается с вице-королем Индии: сперва произносит длинную речь о демократии, а потом затягивает дерзкую песенку – не помню ее названия.

– «Ах, не ущемляйте их, король, как бы вас за это не убили». Насвистеть мотив?

– Спасибо, не надо.

– Все-таки я не понимаю, Гаррет. Против чего ополчились цензоры?

– Вице-король в «Особняке дяди Тома» выглядит законченным мерзавцем: он подвергает индусов телесным наказаниям и вообще всячески их третирует во славу Британской империи. А ведь этот человек действительно существовал, у него есть потомки. Нужен вымышленный персонаж, иначе цензоры не пропустят пьесу.

– Жаль. Однако я спрашивал у тебя, как жизнь. Ты не обзавелся семьей?

– Пока еще нет. А ты женат, как мне говорили.

– Был женат. – Ник с глубокомысленным видом выпустил клуб дыма. – Да, был… Брак оказался неудачным. Мы с Ирмой давно расстались, и с тех пор я довольствуюсь легкими интрижками. «Поиграл и удрал» – вот мой девиз, хотя в нем нет ничего оригинального. Время бежит, Гаррет, – мрачно добавил он. – Если я не буду следить за собой, то скоро располнею. Да и волосы редеют, как ты наверняка уже заметил. Ну а ты, старина, в отличной форме. Худой как щепка, густая копна волос… Везет тебе, поганец!

Они снова чокнулись.

– Везет? – повторил Гаррет. – И это говорит сам Баркли, акула газетного мира? «О да, я владею несколькими изданиями, но по-прежнему сам делаю репортажи, если сюжет меня интересует».

– Похоже на цитату из «Тайм».

– Угадал. Я читал про тебя статью в «Тайм»: фотография на обложке и все, что полагается.

– Представляю, как они злились, когда рекламировали конкурента. Но все-таки повели себя по-джентльменски… А ты ведь был на премьере «Особняка дяди Тома» в Нью-Йорке? Почему не связался со мной?

– Я попытался, но мне сказали, что ты за границей.

– Да, точно: осень шестьдесят второго, кубинский кризис… Но и я повел себя непростительно.

– Хватит уже, Ник. Перестань ломать комедию. Когда ты позвонил днем, то сказал, что у тебя неприятности. Вываливай!

– Надеюсь, ты говоришь это не просто из вежливости? Поможешь мне, дружище, как в былые времена?

– Ну конечно помогу.

Ник мигом посерьезнел, улыбка буквально сползла с его лица. В баре, как всегда, было очень жарко. Лучи солнца пробивались сквозь неплотно задернутую занавеску, касаясь левого уголка его глаза. Друг детства Гаррета нервно допил вино и загасил сигарету.

– В общем, так… – начал он. – Обычно за двадцать пять лет люди становятся чужими друг другу. Но у меня нет ощущения, что я сейчас говорю с чужим человеком. Я полагаюсь на тебя и на Эндрю Долиша…

– Это ваш семейный нотариус, если не ошибаюсь?

– Именно. Будучи по натуре человеком довольно-таки подозрительным, я могу открыться только вам двоим. Ты прав, дружище, у меня неприятности. В Грингроуве кое-что случилось, это касается дяди Пена и тети Эсси. Надеюсь, я смогу все исправить.

– И что же стряслось в Грингроуве?

– Там появились призраки, – объявил Ник, вставая из-за стола.

– Призраки? Серьезно?

– Во всяком случае, так говорят. Но это еще не все. Новое завещание. Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было!

– Таинственные женщины из плоти и крови, которые появляются, а потом исчезают, словно их и не было? – озадаченно повторил Гаррет. – Что ты хочешь этим сказать, черт возьми?

– Никак я задел тебя за живое? – спросил Ник, и рот его искривился в улыбке.

– В смысле?

– Ты как-то странно повел себя в ответ на вопрос, женат ли ты. Небось завел себе пассию, как выражаются твои коллеги с Бродвея?

– Ну-у…

– Блондинка, да? Помнишь малышку Милли Стивенс, которая жила неподалеку от тебя в Уотфорде? Ты здорово в нее втрескался, когда нам было по пятнадцать лет. Милли была блондинкой, и ты поклялся…

– Блондинка, брюнетка – какая разница? И при чем тут вообще моя личная жизнь? Расскажи лучше, что происходит, Ник. Из-за чего ты так переживаешь? Еще по бокалу?

– Нет, спасибо. Что-то мне нехорошо. Я почти ничего не ел и не хочу опьянеть.

– Как угодно. А теперь сядь и расскажи мне обо всем.

– Кажется, я писал тебе, – сказал Ник, усаживаясь и доставая сигарету, – что, после того как мой папенька поднял паруса и отчалил, он не поддерживал никаких отношений со своим семейством и особенно с дражайшим дедом?

– Да.

– Это не совсем так. Мой отец отослал Кловису тысячу фунтов с процентами и больше никогда не писал ему. Я тоже, Бог свидетель. Но тетя Эсси временами присылала письмецо моей матери, и та вежливо ей отвечала. Это случалось нечасто: раз в год или в два. Но мы всегда знали, что делается в нашем английском поместье. Старый Кловис, о котором лучше бы вообще не упоминать…

– Между прочим, мы с ним как-то встретились, много лет назад, и он показался мне не таким уж страшным. Джентльмен как джентльмен.

– Ну да, если не перечить ему… Впрочем, это можно сказать о любом из нас. – Ник закурил и пристально воззрился на собеседника. – Поверь мне, Гаррет, это был ужасный человек. Все мы, Баркли, чего уж греха таить, люди неуравновешенные, даже слегка безумные, но мой дед выделялся и среди нас. Он становился другим только по случаю чьего-нибудь дня рождения, когда мы устраивали маленькую церемонию. Не спрашивай какую, но я знаю, что она проводится и по сей день. А в остальное время все домашние страдали от его вечных капризов и приступов гнева. Это было невыносимо уже тогда, когда я жил в Грингроуве с родителями. Но потом… Мать честная! Возьмем письма тети Эсси: для нее старик был Господом всемогущим, но, если читать их между строк, становилось понятно, как обстоит дело. Он превратил жизнь своих близких в сущий ад. Хуже всего приходилось дяде Пену.

– Однако он тем не менее получил все отцовские деньги, – вставил Гаррет.

– Да, так гласило составленное в сорок восьмом году завещание, которое хранится у Эндрю Долиша. Кловис не делал из него тайны. «Ты не заслужил этого, Пеннингтон, но ты – мой сын». Эсси тоже знала про завещание и, между прочим, считала, что Пеннингтон не заслуживает этого.

Ник замолчал, окруженный клубами дыма и мириадами пылинок.

– В детстве я очень любил дядю Пена, – произнес он так, словно бы оправдывался. – И до сих пор люблю. Чертовски славный малый. Не хочу, чтобы за его спиной обстряпывали всякие темные делишки, а уж тем более – чтобы его оставили в дураках.

– Так, стало быть, его обманывают?

– Подожди, дай договорить, и все узнаешь.

– Извини. Продолжай.

– В детстве я очень любил дядю Пена, – повторил Ник. – Он был необычайно артистичным. Обожал театр и отдал бы все, чтобы войти в эти круги. Когда я был совсем еще мальчишкой, он обращался со мной, как со взрослым, а это лучшее средство подружиться с ребенком. Дядюшка всегда находил время, чтобы поболтать со мной. Боже, сколько он говорил! И как! Рассказывал мне всякие истории, большей частью о привидениях, довольно страшные. Он не верил в сверхъестественное, сама мысль о возвращении покойников вызывала у него ироническую улыбку. Но дядя Пен из тех людей, которые тянутся ко всему необъяснимому. Хорошо помню, каким он был тогда: стройный, как ты, нет, даже хрупкий, и к тому же болезненный. Он расхаживал по саду, читая наизусть стихи: Китса, Донна, Шекспира. А я в то время считал поэтами Киплинга и твоего любимого Маколея, с его «Горацием у моста». Ну а Кловис просто ненавидел и поэзию, и театр. Как мы узнали впоследствии, дядя Пен втайне восхищался своим братом, который сумел дать отпор отцу.

– А твой дядя никогда не пытался бунтовать?

– Трудно сказать. Подростки, конечно, многое слышат, но они плохо понимают своих взрослых родственников, те кажутся им непредсказуемыми, чуть ли не существами с другой планеты. Я лишь намного позднее стал интересоваться дядей Пеном и выудил кое-что из родителей. Так вот, похоже, за много лет до нашего отъезда в Америку Пен все-таки бросил вызов отцовской власти. Это случилось весной двадцать шестого года. Я тогда еще, как говорится, под стол пешком ходил, а Пену было двадцать с небольшим. Моя бабушка умерла в двадцать третьем, оставив ему кругленькую сумму. Однажды, когда дед в очередной раз разбушевался, Пен поругался с ним и даже с Эсси, невозмутимо собрал чемодан и ушел из дома. Потом стало известно, что он снял виллу в Брайтоне и живет там с какой-то актрисой – я так и не узнал ее имени. Господи Иисусе! – Ник развел руками. – Представляешь, в какой ужас пришел Кловис, как огорчилась несчастная Эсси? Но эскапада оказалась непродолжительной. Слишком уж велико было притяжение отчего дома или чего-то еще, не знаю. В сентябре того же года Пен бросил свою актрису, вернулся в Грингроув и на время вновь сделался послушным сыном.

– На время?

– Ну да, если можно так выразиться. Теперь перенесемся на тридцать с лишним лет вперед. Итак, на дворе у нас лето пятьдесят восьмого года. Кловис давно уже составил свое завещание, в Грингроуве стало если не лучше, то хотя бы спокойнее. И вот дядя Пен, которому уже пятьдесят четыре, женится – внезапно, не извещая никого.

– Женится?!

– Да, именно так. Причем на женщине двадцатью годами моложе него.

Услышав эти самые обычные вроде бы слова, Гаррет вдруг почувствовал, будто его ударили кинжалом в сердце. Казалось, стены прокуренного зальчика обрушились прямо на него.

– На женщине двадцатью годами моложе? А как ее зовут, Ник? Кто она такая? И как выглядит?

– Черт возьми, я не в курсе таких подробностей! Откуда мне знать, как она выглядит?

– Успокойся, Ник.

– Знаю только, что ее зовут Дидри. – Ник потушил сигарету. – Еще могу прибавить, что она из очень хорошей семьи. Правда, обедневшей, но в остальном вполне достойной. С этим согласен даже Долиш. «Очаровательная девушка, – заявил он мне, – и такая скромная. Осмелюсь заметить, что она благотворно влияла на Пеннингтона и на вашего деда». Насколько мне известно, дядя Пен познакомился с ней на концерте. Они поженились тайно, как мои родители в двадцать втором, а потом Пен привез ее в поместье.

– И что сказал Кловис?

– А что он мог сказать? Перед ним стояла приличная, по всем признакам, девушка, а Пен был уже далеко не молод. Не думай, что все шло гладко, ты же знаешь Кловиса. Но он, похоже, смирился с присутствием Дидри и даже стал не таким невыносимым, как раньше. Слушай дальше, не перебивай. Мы приближаемся к последнему акту пьесы: сейчас будет взрыв! Как ты помнишь, двадцатого марта этого года у моего отца случился в спортивном зале сердечный приступ, и через несколько часов он умер в пресвитерианской больнице. Всю следующую неделю мы хлопотали о похоронах и улаживали разные дела. И тут матери вдруг приходит письмо от тети Эсси. «Мне больно писать об этом, но мой дорогой отец скончался во вторник. Не печальтесь, он покоится с миром». Ну, насчет того, что с миром, я бы не был так уверен: Кловис прогуливался по усадьбе, когда дул сильный восточный ветер, рассердился на одного садовника, начал орать что было сил, вот и заработал воспаление легких. Медицина теперь шагнула далеко вперед, но пневмония в восемьдесят пять лет – дело нешуточное. Так или иначе, Кловис умер и перестал мучить остальных… как мы думали. А потом внезапно взорвалась та самая бомба, про которую я тебе говорил. В середине апреля из Англии пришло новое письмо. Адресованное уже не матери, а мне. Не слезливые излияния тетушки Эсси, а длинное официальное послание из Лаймингтона, от адвокатской конторы «Долиш и Долиш». После долгого обмена заказными письмами ситуация наконец прояснилась. В Грингроуве поднялся переполох: обнаружилось новое завещание.

– Новое завещание?

– Ну да, нотариально не заверенное, но написанное рукой Кловиса и, безусловно, имеющее законную силу. Как видишь, мой дед все это время вынашивал планы мести и ждал своего часа. Он составил завещание и положил бумагу туда, где ее рано или поздно нашли бы. Разыгралась драма, о которой я знаю очень мало. Если коротко, новое завещание, составленное в пятьдесят втором году, отменяло старое. Дядя Пен лишался наследства, о тете Эсси, как и прежде, ни слова. Все, чем владел Кловис на день смерти: деньги, титулы, имущество, включая, само собой, Грингроув, – он завещал, без всяких условий, старшему сыну Николасу Ардену Баркли, а если бы вдруг оказалось, что его уже нет в живых, то… то…

– Кому же?

– Мне! – прорычал Ник. – Цитирую: «Моему возлюбленному внуку Николасу Ардену Баркли-младшему, в надежде, что он окажется лучше своего отца, и в уверенности, что он окажется лучше своего дяди». Понимаешь, дружище? Ты хоть раз слышал о чем-нибудь подобном?

Старое здание клуба в южном Ковент-Гардене сотряслось, когда над ним пролетел реактивный лайнер; портреты в золотых рамах тихо задрожали. Ник Баркли вскочил и, подавляя волнение, показал на два пустых бокала.

– Послушай, Гаррет! Я не могу предлагать тебе выпивку в клубе, членом которого ты являешься, даже заказывать здесь что-нибудь. Если твое предложение все еще в силе…

– Прости. Фред, еще одну порцию!

Бармен смешал коктейли, украсил их как полагается, подал и незаметно удалился. Ник с серьезным, многозначительным видом положил одну руку на барную стойку, а другой поднял бокал.

– Твое здоровье, Гаррет!

– Твое здоровье, Ник!

– Видишь, Гаррет? Старый скупердяй оставил все мне, хотя я не нуждаюсь в этих деньгах, не желаю их и не приму. Вот почему я и приехал сюда: чтобы покончить с этим.

– Ясно. И что именно ты намерен предпринять?

– Дьявол тебя раздери, Гаррет! Неужели не понятно? Думаешь, я сплю и вижу, как бы все присвоить? Сначала я отдам тете Эсси то, что ей причитается по праву, после чего дядя Пен получит свою долю. Что бы о нем ни говорили, Пен вовсе не скряга. Когда дядя еще считался законным наследником, то есть на протяжении почти целого месяц, он распорядился, чтобы сестра получала ежегодную ренту в три тысячи фунтов. Если это их обоих устраивает, я не стану ничего менять. Большая часть наследства, включая Грингроув, отойдет к Пену. Он живет прошлым и очень любит этот дом. Долиш предупредил, что придется повозиться с документами, но проблема вполне разрешима.

– Так ты уже говорил с Долишем?

– Звонил ему сегодня утром, сразу по приезде. У нас уже накопилась обширная авиакорреспонденция. Завтра нотариус приедет в Лондон и расскажет мне обо всем. Кстати, не хочешь отправиться на выходные в Грингроув – оказать мне моральную поддержку? Я еду туда в пятницу, вечерним поездом с вокзала Ватерлоо.

– С удовольствием. А для чего тебе понадобилась моральная поддержка?

– Мне страшно, старина. С тех пор как нашли второе завещание – в кувшине с табаком, – Грингроув стал настоящим осиным гнездом. Между прочим, документ обнаружила тетя Эсси… Дядя плохо себя чувствует. Ходит по комнатам в старомодном домашнем пиджаке, какие носили лет шестьдесят назад. Насколько мне известно, в поместье даже нет домашнего врача. Когда дядюшка узнал, что больше не хозяин в Грингроуве, мир для него рухнул. – Чувствовалось, что Ник тщательно подбирает слова. – Ясное дело, бедняга переживает, он всегда был очень ранимым, а теперь превратился в настоящего невротика. Я, признаться, боюсь, что он может потерять голову и сделать какую-нибудь непоправимую глупость – например, пустить себе пулю в висок, если вдруг решит, что его сейчас выкинут из дома вместе с вещами. Когда я писал адвокатам несколько недель назад, то сразу же попросил заверить дядю Пена, что он сохранит за собой Грингроув, свое законное владение. Надеюсь, этот вопрос улажен. И все-таки жена очень беспокоится за него. Но разве можно ее осуждать?

– Нисколько.

– Вот именно. Но и это еще не все.

– Что же еще случилось?

– Разве я не говорил? Так называемый призрак! После того как нашли второе завещание, кто-то бродит по дому и самым необъяснимым образом откалывает возмутительные номера.

– Минуточку, Ник! Уже не хочешь ли ты сказать, что Кловис восстал из могилы?

– Господи, нет, конечно!

– Тогда что же происходит?

Ник поднял свой бокал к висевшему на стене портрету Дэвида Гаррика в роли Макбета.

– Надо же, и тут восемнадцатый век! – воскликнул он. – Между прочим, сэр Хорас Уайлдфер, судья Уайлдфер, старый развратник, построил Грингроув двести лет назад. Но вот зачем он разгуливает по дому именно сейчас? Я знаю об этом ровно столько же, сколько ты.

– Но ты ведь не веришь в то, что это и впрямь призрак?

– Конечно нет! И дядя Пен не верит, и Энди Долиш тоже. Кто-то выдает себя за привидение, только и всего. Но кто? Зачем? И как он это проделывает? Призрак проходит свозь стены, сквозь запертые двери! Подходящее дело для твоего приятеля Гидеона Фелла, о котором ты не раз упоминал в письмах. Кстати, как он поживает?

– Постарел, как и все мы, но не утратил остроты ума. Он и его друг Эллиот, который стал человеком номер два в Департаменте уголовного розыска, иногда делают мне честь, заходя поболтать.

– Ну вот, Гаррет, теперь ты знаешь все. В Грингроуве сейчас все кувырком. Кухарка и служанки грозятся уволиться, Дидри на грани нервного срыва, тетя Эсси подавлена. Короче, как бы чего не случилось!

– Я понял тебя. Еще по бокалу перед обедом?

– Почему бы и нет? Лучше уж напиться, чем пребывать в таком вот состоянии. Эй, Фред!

Затаившийся где-то бармен тут же материализовался, смешал коктейли, разлил их по бокалам и снова исчез. Из-за барной стойки поднялся клуб дыма.

– И ты еще спрашиваешь, почему мне нужна моральная поддержка! – продолжил Ник, жадно глотая спиртное. – Призрак тут ни при чем. Мне плохо от всей этой истории. Я возвращаюсь в дом, который по праву принадлежит другому человеку, однако завещан мне, и теперь вроде как все зависит от моего великодушия…

– Ты поступаешь очень благородно, Ник.

– О чем ты говоришь! Я поступаю по справедливости, не более того. Что еще я могу сделать, Гаррет? Мой дядя абсолютно равнодушен к деньгам, да к тому же ему их и так вполне хватает. Но я не могу допустить, чтобы он потерял свой драгоценный Грингроув, даже если… – Ник прервался на полуслове.

– Даже если что?

– Ничего. Я просто выпил лишнего, вот всякая дурь в голову и лезет.

– Нет, Ник, выпивка тут ни при чем. Что тебя тревожит?

– В смысле?

– Я же вижу: есть что-то еще, что мучает тебя больше всего остального, но ты не хочешь признаваться. В чем дело?

– Эй, Гаррет, так не пойдет! Нечего перекладывать с больной головы на здоровую.

– Не понял. О чем ты говоришь?

– Да о том, что это тебя что-то мучает и грызет изнутри. Я же видел, как ты насторожился, когда я заговорил о таинственных женщинах, а уж когда упомянул о большой разнице в возрасте между Пеном и его женой, все стало совершенно ясно. Расскажи мне правду, облегчи душу. Давай, великий историк и биограф! Вперед, мой викторианский проказник! Разве ты не хочешь кое-чем со мной поделиться?

Гаррет немного подумал, а потом кивнул:

– Да, пожалуй, хочу… Но только все останется между нами, обещаешь?

– Ну конечно, Гаррет! Клянусь!

Невидимые демоны тоски слетелись и забили общий сбор. Дэвид Гаррик, Сара Сиддонс, все театральные знаменитости, от XVIII столетия до Викторианской эпохи, строго глядели на Гаррета из своих рам – немые свидетели, застывшие в церемонных позах. Он зажег спичку, и огонек ярко вспыхнул в полумраке.

– В сущности, пустяки, теперь все уже позади, но тогда это много значило для меня. В мае прошлого года, закончив возиться с биографией Дизраэли, я поехал в Париж, чтобы немного отдохнуть.

– Ну и правильно сделал. А что было дальше?

Гаррет вновь углубился в воспоминания.

– Что было дальше? Ты верно догадался, приятель: я встретил женщину…