– Это он утверждал то же, что говоришь ты, что животные – это всего лишь одушевлённые машины. – Затем она замолчала, приложив палец к щеке. – Или это Паскаль? Не помню. Оба были одинаково глупы. Очень умны – и очень глупы. – Эвелин улыбнулась, втянув пухлую верхнюю губу и слегка прикусив её зубами. – Как и вообще многие мужчины.

Он хотел было ответить, но она заставила его замолчать, перевернувшись в постели и со смехом забравшись на него сверху.

– Mein geliebter Ignorant! ^[16]

Именно в ту ночь Квирк предложил ей выйти за него замуж. Или это она его попросила? Он уже и не помнил. Впрочем, это не имело никакого значения.

Теперь же, когда они стояли под испанским солнцем, осматривая прилавок с влажно блестящей рыбой, она спросила его, о чём он думает.

– А зачем тебе?

– Что – зачем?

– Зачем тебе знать, о чём я думаю?

– Потому что, полагаю, ты думаешь о сексе.

В том, как она читала его мысли, было что-то пугающе сверхъестественное.

– Тогда зачем ты спросила?

– Чтобы удостовериться.

– Разве мужчины не думают о нём всегда? – сказал Квирк со смехом.

Он вгляделся в остекленелые глаза какой-то свирепой на вид рыбы, которая, если верить этикетке, наклеенной у неё на боку, сколь бы странным это ни казалось, называлась «rape» ^[17].

– Да, почти всегда, – невозмутимо ответила Эвелин. – Какой-то американец даже провёл точный подсчёт. Очень высокий процент, не могу вспомнить, какой именно. Хотя загадка, как можно выяснить такую вещь, не так ли? Мужчины всегда лгут, особенно о сексе. – Квирк уже запротестовал, но она положила руку ему на запястье и сжала его, сказав: – Как и женщины, конечно.

Девушка, присматривающая за прилавком, оказалась хороша собой. Её волосы, заплетенные в толстую спираль, спускались на левое плечо. У неё были огромные глаза с такими тёмно-коричневыми радужками, что казались почти чёрными. Она улыбнулась Квирку и указала на его шляпу.

– Очень хорошо, – сказала она. – Я снаю – я ис Эквадор.

Он снял шляпу и посмотрел на этикетку на внутренней стороне тульи. Торговка была права: Hecho a mano en Ecuador ^[18]. Перевести это смог даже он.

– Давай купим устриц, – предложила Эвелин. – Посмотри на них, они же громадные!

* * *

Пообедать они зашли в ресторан на набережной прямо над мостом Сурриола, напротив второго, меньшего городского пляжа, в честь которого назвали мост, хотя, может, и наоборот, этого Квирк не знал. Съели блюдо, которое выглядело как бледно-жёлтое картофельное пюре, но оказалось солёной треской, взбитой до состояния однородной массы. В качестве основного блюда заказали камбалу, обжаренную в большом количестве шипящего масла, и жареный картофель со стручковой фасолью, посыпанные миндалём.

Эвелин попросила на гарнир зелёный салат. Квирк вообще редко ел продукты зелёного цвета и уж точно никогда не употреблял их в сыром виде. Надо же было иметь хоть какие-то границы.

Впрочем, рыба оказалась превосходной.

Он заказал бутылку чаколи. Хотя к названию этого вина, как заметил он, добавились буквы n и a, что, видимо следовало читать как «чаколина». Квирк задался вопросом, в чём же разница, но так и не набрался смелости спросить.

Их официант смахивал на престарелого тореадора: был невысоким, смуглым и слегка потным, с напомаженными чёрными волосами и жёстким, выгнутым позвоночником.

– Цыганская кровь, – определила Эвелин, когда он убрал со стола их тарелки.

Квирк сказал, что, по его мнению, она права.

– Почему у них у всех всё время такой злобный вид? – размышлял он.

– Ты про испанцев?

– Ну вот про таких, как этот. Про то, какие они вечно набыченные.

Он наблюдал за тем, как этот некрупный человечек спешит туда-сюда по делам. Он был грузным, с бочкообразной грудью, узкими бёдрами и изящно искривлёнными ногами, как у балерины.

– Как же им не злиться? – заметила Эвелин. – Гражданская война была ужасной. Я видела, как двух человек – как это называется? Линчевали? Да, линчевали. На фонарном столбе.

Квирк уставился на неё через стол, замерев с ножом и вилкой в воздухе.

– Где? – спросил он. – Когда?

Эвелин покачала головой и сказала:

– Ой, да прямо здесь. Тогда.

Она смотрела в свою тарелку с тем мягким, бессмысленным выражением, которое принимала, когда выбалтывала больше, чем хотела, и желала бы сменить тему. Что же она такого видела, подумал Квирк, в те военные недели, когда они с дядей прокладывали свой опасный путь вдоль этого побережья…

Учитывая всё, что произошло в её жизни, чудом было то, что жена так мирно спала по ночам. Или, по крайней мере, так глубоко. Ибо как знать, что там творится в её снах? Она никогда не расскажет, в этом он был уверен. Однако сны врача-психоаналитика, несомненно, заслуживают того, чтобы о них послушать. А может, и нет. Возможно, Эвелин снилась такая же бессмыслица, как и всем остальным, за исключением того, что для неё и почитаемого ею доктора Фрейда всё это значило нечто иное, чем казалось. Это ведь Фрейд утверждал, что ни один сон не бывает невинным?

Уходя, они забыли пакет с устрицами, и смуглому маленькому официанту пришлось бежать за ними следом. Эвелин одарила его милейшей из улыбок, но он развернулся и ушёл прочь с каменным лицом. Квирк пожалел о том, что сунул под край своей тарелки слишком щедрые, как казалось теперь, чаевые. Как же всё-таки озлоблены все эти люди!

В гостинице супруги поняли, какую ошибку совершили, не купив приспособление для вскрытия устриц. Они могли бы приобрести его в киоске, но Эвелин не знала, как зовётся этот инструмент по-испански, а просто указать на него пальцем Квирк не позволил – так они бы обнаружили себя как туристов.

– Но мы же и есть туристы, – со смехом сказала Эвелин. – Думаешь, они не видят нашу серую кожу и не знают, что мы приехали с севера?

С этими словами она вышла из ванной.

– Вот маникюрные ножницы, – сказала она. – Они подойдут.

…Вот так Квирк и оказался в больнице – и лицом к лицу столкнулся с молодой женщиной, которая была тогда в кафе и говорила что-то про театр.

12

Её, как им было сказано, звали Лоулесс. Доктор Анджела Лоулесс. Квирку она показалась даже слишком убедительной, словно актриса, играющая роль врача. На ней был белый халат и белые же туфли на плоской подошве, а на шее, как и положено, висел стетоскоп. Она оказалась старше, чем подумал Квирк, увидев её тогда в сумерках в баре «Лас-Аркадас». Сейчас он бы дал ей около двадцати восьми – двадцати девяти лет. Она была некрупной, проворной и настороженной, как птица – впечатление создавалось такое, будто при малейшем резком движении она захлопает крыльями, вспорхнёт и улетит с пронзительным криком. Женщиной она была бы хорошенькой, возможно, даже более чем хорошенькой, если бы не столь угловатые черты лица и не столь напряжённая манера держаться. Волосы её выглядели очень чёрными, а кожа – очень белой, несмотря на испанское солнце.

Она обратилась к Квирку на языке, в котором даже он опознал беглый испанский. Когда он ответил по-английски, она нахмурилась и повернулась к Эвелин.

– Вы ирландцы? – спросила она чуть ли не обвиняющим тоном.

– Я австрийка, – ответила Эвелин. – А мой муж – он ирландец, да.

Женщина быстро заморгала и перевела с одного на другого взгляд, будто враз наполнившийся подозрением.

– Вы тоже ирландка, – сказал Квирк. – Я заметил вас в баре под аркадами. Мне показался знакомым ваш выговор.

Она ничего не сказала. Даже не взглянула на его раненую руку, как будто сочла её преднамеренным и неуклюжим предлогом для чего-то ещё и не собиралась поддаваться на эту уловку.

– Мы сегодня очень заняты, – сказала женщина. Похоже, она что-то спешно подсчитывала в уме.

Появился санитар с большим комком ваты, Квирк взял его и прижал к ладони – платок, которым Эвелин обмотала ему руку в отеле, к этому времени полностью пропитался кровью. Квирк почувствовал головокружение. Стояла жара, отчего боль в руке, кажется, усиливалась. Кончик маникюрных ножниц соскользнул по связке между устричными створками и глубоко вонзился в мягкую ткань у основания большого пальца. Он тогда проклял себя за неловкость и заказал в номер двойную порцию виски.

Эвелин настояла, чтобы он обратился в больницу.

– Это Испания, – сказала она. – Помнишь, ты мне рассказывал о Хемингуэе, что он чистил зубы только коньяком, потому что в воде очень много микробов?

– А-а, так это просто очередной миф от папы Хэма, – раздражённо отмахнулся Квирк. – К тому же это ведь морская вода.

– Но она же была внутри устричной раковины! Разве ты не знаешь, насколько это опасно?

Поэтому он позволил ей вызвать консьержа и попросить его немедленно заказать такси. Машина прибыла с удивительной быстротой и значительно ускорила их путь в больницу Сан-Хуан-де-Дьос, где их ждал столь холодный приём необъяснимо напряжённого и настороженного доктора Лоулесс. Позже Квирк задавался вопросом, почему его не поразил ещё сильнее тот факт, что из всех врачей Сан-Себастьяна, коих должно быть немало, ему выпало показать свою травмированную руку именно этой женщине. Иногда жизнь столь прихотливо играет судьбами людей…

Доктор Лоулесс подвела его и Эвелин к скамейке и попросила подождать, а сама подошла к столу регистрации и поговорила с монахиней, которая за ним сидела. Монахиня в сером облачении и в чём-то вроде модифицированного, уменьшенного апостольника вопросительно посмотрела на неё. Квирк с интересом наблюдал за этим обменом репликами. Доктор Лоулесс помедлила на мгновение, затем резко развернулась и быстрым шагом ушла по коридору, не оглядываясь и скрипя туфлями на прорезиненной подошве по полированным плиткам пола.

Эвелин повернулась к мужу.

– Куда это она ушла?

Квирк пожал плечами:

– А я почём знаю?

Они ждали. Возвращения доктора Лоулесс ничто не предвещало. Зазвонил телефон на столе регистрации.

Эвелин коснулась опухшей руки Квирка.

– У тебя такой бледный вид.

– Не волнуйся, – обнадёжил он. – Я не из тех, кто легко падает в обморок.

– Но ведь ты потерял так много крови. – Она посмотрела вдоль коридора, в глубине которого исчезла доктор Лоулесс. – Это очень плохо, – сказала она. – Надо что-то сделать.

Она встала и подошла к столу регистрации, чтобы поговорить с монахиней, которая беседовала по телефону. Квирк наблюдал, как монахиня положила руку на трубку, посмотрела на Эвелин, пожала плечами, произнесла несколько слов и опустила голову, пока та не оказалась почти на уровне стола.

К этому времени комок ваты совсем пропитался кровью. Квирк чувствовал всё большее головокружение и подумал, что, возможно, всё-таки вот-вот потеряет сознание. Сбылся один из его навязчивых страхов – он получил травму и находится в зарубежной больнице, ища лечения у людей, которые настроены либо равнодушно, либо вовсе враждебно. Внезапно у него возникло детское желание вернуться домой. Может, так и сделать? Из Мадрида есть прямой рейс, но когда он вылетает? Квирк, кажется, помнил, что самолёт летает только раз в неделю. И как быстро добраться до столицы отсюда, с севера? Есть ли прямой поезд? Или, может быть, есть возможность вылететь из Барселоны или даже откуда-то во Франции, перебравшись через границу?

Возбуждение нарастало, мысли беспорядочно метались. Это следствие потери столь большого количества крови, предположил он. Почему она не сворачивается? Казалось, он растерял все свои познания в медицине.

Эвелин вернулась и села рядом с ним на скамейку.

– Придёт другой доктор, – сказала она.

Он увидел, что жена необыкновенно сердита.

– Неужели это из-за монашки та, первая, так резко ушла?

– Нет.

Он задумался.

– В ней есть что-то знакомое, – сказал он.

– В этой монахине?

– Да нет – в женщине, в докторше. Как там она сказала, как её фамилия?

– Лоулесс.

На пол между его ног упала багровая капля. Кончик ножниц, должно быть, задел кровеносный сосуд, подумал он. Есть ли в этой части руки кровеносные сосуды? Поди тут вспомни – а ведь кто, как не он, должен разбираться в этих вещах? Сколько тел препарировал он на своём веку? Квирк выругался себе под нос.

– Почему эта дрянь никак не остановится? – пробормотал он.

– Ты здесь врач, – мягко заметила Эвелин.

– Я патологоанатом, – отрезал он. – Мёртвые не истекают кровью.

– Неужели?

– Разве что иногда немного сочатся.

С секунду она молча смотрела на него.

– А иногда я жалею, что ты выбрал именно эту профессию.

– Ну и кем бы ты хотела меня видеть? – яростно прошептал он. – Знахарем вроде тебя?

Он страдал от боли, рука пульсировала, а возмущение всё нарастало. Это Эвелин вручила ему злополучные маникюрные ножницы. Это было нечестно – всё в этой истории было так нечестно! Его уговорили поехать в Испанию, фактически против воли, требовали от него вести себя так, как ведут себя «на отдыхе», а теперь у него вдобавок порез на руке, а сам он во власти больничных врачей – породы, которой Квирк не доверял и которую презирал, лично зная очень многих её представителей, одна из которых даже не нашла времени, чтобы осмотреть его руку, а развернулась и ушла, бросив его на произвол судьбы.

– Не доверяю я иностранной медицине, – сказал он.

Больничный запах вызывал у него тошноту.

– Это мы здесь иностранцы, – напомнила Эвелин.

Квирк хмыкнул. Последнее, что ему было нужно, – это чтобы его сейчас урезонивали.

Эвелин мягко прильнула всем весом к его враждебно напрягшемуся плечу.

– Мой бедный Кью, – пробормотала она.

Он уже в который раз поймал себя на мысли: как странно, что в его жизни появилась эта женщина, существо, нуждающееся в укрытии от житейских бурь, как и он сам, и ещё страннее то, что она до сих пор с ним. Покинет ли она его когда-нибудь? Если и покинет, то хотя бы не из-за утраты иллюзий, поскольку он знал, что Эвелин не питает иллюзий по поводу чего-либо, включая его самого.

Одним рыжевато-бурым осенним вечером после дождя, когда они сидели вместе в маленьком двухэтажном домике Эвелин в Дублине, жена оторвалась от толстого психиатрического трактата какого-то известного немецкого врача, фамилию которого Квирк, как ему казалось, должен был знать, но не знал. Она улыбалась – неопределённо, счастливо и смущённо, как человек, только что совершивший некое важное открытие.

– Этот мудрый герр профессор, – сказала она, постукивая пальцем по странице книги, лежащей открытой у неё на коленях, – сообщает, что люди, подобные мне, страдают от недостатка аффекта. Разве это не любопытное суждение? – Квирк не нашёл в этом ничего любопытного, но промолчал. Он не был абсолютно уверен, что понимает значение слова «аффект». – Недостаток аффекта – вдумайся в это! Но я люблю тебя, – добавила она, – а значит, это не имеет значения.

На это последнее замечание Квирк ничего не ответил. Логика её слов была ему непонятна, как и вообще многое в ней лежало далеко, чрезвычайно далеко за пределами его понимания.

13

Вскоре появился второй врач. Его имя, Jerónimo Cruz, написанное от руки заглавными буквами, красовалось на ламинированном бэйджике, прикреплённом к лацкану белого халата. Джеронимо Крус. Для Квирка это звучало как имя мексиканского бандита в каком-нибудь из тех пятнадцатиминутных сериальных эпизодов, которые в пору его молодости крутили в кинотеатрах по субботам после основного фильма. Доктор Крус переговорил с монахиней за столом для регистрации, та, в свою очередь, указала ему на супругов, и вот он подошёл к тому месту, где сидели они – крупный мужчина с кровоточащей рукой и женщина с мягким, однако явно раздражённым выражением лица.

– Я не буду предлагать вам руку для рукопожатия, – сказал доктор по-английски почти без акцента, и его губы дёрнулись в одном из уголков. Квирк хотел было указать на то, что у него травмирована левая кисть, но решил этого не делать.

Крус был высоким и худощавым мужчиной – неужели в Испании вовсе не бывает толстяков? – с бледно-голубыми глазами, тонкими бескровными губами и аккуратно подстриженной остроконечной серебристой бородкой с угольными подпалинами. Он, наверное, с юга, решил Квирк, ибо кожа на его лице и тыльной стороне ладоней была настолько загорелой, что в складках в уголках глаз и рта казалась почти чёрной. Квирк узнал в нём джентльмена, с которым доктор Лоулесс сидела на террасе «Лас-Аркадас». И тут же отчётливо осознал, что доктор Крус ей не отец, за которого он его принял в ту ночь. Откуда он это знал, сказать было сложно. Ошибся Квирк и в определении возраста мужчины, как и с возрастом молодой женщины. Доктору Крусу было за пятьдесят, а волосы его поседели – или, вернее, посеребрились – преждевременно и, вероятно, были такими ещё с юных лет. Его манеры отличались учтивостью и отчуждённостью. Он не был склонен улыбаться, будучи слишком серьёзным по натуре. Попросил Эвелин подождать у скамейки, а сам повёл Квирка в огромный, многолюдный, шумный зал с импровизированными кабинками, вход в которые задёргивался оливково-зелёными занавесками. Там стояло два стула, и двое мужчин сели лицом друг к другу, почти соприкасаясь коленями. Квирк всё ещё кипел от возмущения из-за того, что его бросила доктор Лоулесс, и чувствовал, что должен потребовать от этого человека объяснений, с чего бы это ей понадобилось уйти так внезапно и без всяких объяснений. Но он ничего не сказал. Кисть тихо пульсировала болью. Его охватывало похожее на сон ощущение, что пока он сидит здесь, беспомощный и неподвижный, весь остальной мир медленно скользит мимо. Тело, подумал он, ревностно бережёт жизненные соки и противится их потере.