Вновь оставшись в одиночестве, он записал на загнутой странице афористичный стих, так ему посодействовавший, и попытался продолжить сочинение, но неудобство ситуации сделало творчество затруднительным. Ход времени встревожил поэта: солнце прошло зенит и начало клониться к западу; скоро, разумеется, настанет срок грузиться в ялик, который переправит их на «Посейдон», а от Берлингейма – ни слуху, ни духу. Ветер сменился и задувал теперь напрямую из гавани в конюшню, пробирая поэта до костей. Теперь ему пришлось искать укрытия в соседнем стойле, где было свалено достаточно свежего сена, чтобы он уселся и забросал им ноги, а также нижнюю часть. После начального отвращения ему в самом деле стало тепло и удобно, хотя лёгкое беспокойство не отступило – как о благополучии Берлингейма, так и о собственном, ибо ему живо представлялась картина, в которой друг его гибнет от рук пиратов-капитанов. Решив взбодриться мыслями поприятнее (и в то же время сразиться с сонливостью, которую моментально вызвал относительный комфорт), Эбенезер вернулся к той странице в тетради, где запечатлел четверостишие про «Посейдон». И пусть даже не глянув ещё на судно, он после непродолжительного размышления присовокупил к первому катрену второй, в котором откровенно описал его так:

 
Корабль благородный всегда и вовеки,
Как те, что направили гомеровы Греки
К востоку на Трою во Дни Старины,
Как в МЭРИЛЕНД нынче отправились мы.
 

Далее уже не составляло труда отдать должное и капитану, и команде, хотя, по правде, он в жизни не встречал ни одного морехода, за исключением Берлингейма и страшных пиратов-капитанов. Всецело отдавшись музе и отвергая катрены ради стансов длины, приличествующей эпическому произведению, он написал:

 
Наш Капитан, как просоленный Бог,
Мерил шаг у Штурвала, как только мог,
И отдавал Команды в Небеса страшные,
Где храбрые Моряки, все Мачты оседлавшие,
Расправляли и свёртывали Паруса могучие,
Чтобы поймать Ветра, но уберечь от Тучи их.
О славные, солёные Тритона Дети,
Дерзящие Атлантике и всему на свете,
Ветра и Течения вам нипочём, забудьте,
Вы – Гордость Альбиона, благословенны будьте!
 

В своего рода забытьи он и вправду увидел себя на борту «Посейдона» в сухих штанах и согретым, с надёжно упакованным внизу багажом. Небо слепило. Свежий восточный ветер вздымал в искрящемся океане белоснежные шапки, угрожая сорвать его шляпу, а также шляпы любезных джентльменов, с которыми он стоял на юте против воздушных потоков; ветер дул в угли доброго табака в их трубках, окрашивая тление то в красный, то в жёлтый цвета. С каким изяществом воспарила команда, чтобы поднять паруса! Какой грянул хор, когда со дна морского взмыл якорь, и могучий корабль тронулся в путь! Джентльмены придерживали шляпы, смотрели вниз на пенную волну под бушпритом и вверх на морских птиц, круживших над причалом; щурились на солнце и брызги; благоговейно смеялись, взирая на карабкавшихся вверх матросов. Вскорости стюард учтиво подал знак снизу, и вся весёлая компания утекла в каюту капитана на обед. Эбенезер по праву сел одесную, и не было там острее ума – как и голода. Но что за пиршество им предстояло! Окунув перо вновь, он написал:

 
Спроси: для Ватаги нашей весёлой
Какие давали в Пути Разносолы?
Отвечу, что Яств столь изощрённых,
Питавших Морем Аппетит распалённый,
И сами Юпитер с Юноной не знали,
Хоть им Вулкан с Ганимедом Еду подавали.
 

Можно было сказать и больше, но грёза оказалась настолько слаще формулировки, а усталость так велика, что ему еле хватило сил начертать обычное «Э. К., Д^жент, П^т и Л^т М^да» прежде, чем глаза закрылись полностью, голова склонилась, и он забылся.

Казалось, Эбенезер проспал всего минуту, однако будучи разбужен грумом, который препровождал в стойло коня, он с тревогой отметил, что солнце уже изрядно зашло на запад – полоска света из дверного проёма почти дотянулась до сена, в котором он восседал. Поэт вскочил, вспомнил, что наполовину обнажён, и прикрылся двойной порцией соломы.

– Сэр, отхожее место – оно вон там, через двор, – сказал мальчуган без признаков удивления, – хотя, уверяю, в нём немногим лучше, чем в этом стойле.

– Нет, дружок, ты ошибаешься… впрочем, не важно. Видишь, там висят подштанники и штаны? Ты окажешь мне большую услугу, если пощупаешь, просохли они или нет, и коли сухие, то поскорее принеси их сюда, потому что мне нужно успеть на паром в Даунс.

Молодой человек сделал, как было велено, и вскоре Эбенезер смог, наконец, покинуть конюшню и со всех ног помчаться на причал, высматривая на бегу либо Берлингейма, либо двоих пиратов-капитанов, в лапы которых, как он боялся, угодил его друг. Задыхаясь, поэт достиг места и к своему ужасу обнаружил, что ялик уже отправился в путь вместе с его сундуком, хотя багаж Берлингейма остался в точности там, где его бросили утром. Душа Эбенезера ушла в пятки.

Невдалеке на канатной бухте ялика сидел и курил длинную глиняную трубку старый моряк.

– Скажите, сэр, когда отплыл ялик?

– И получаса не прошло, – ответил старик, не потрудившись взглянуть. – Его ещё видно.

– А был среди пассажиров невысокий человек, одетый… – Он чуть не описал берлингеймово платье цвета портвейна, но вовремя вспомнил о маскировке, – который назвался Бертраном Бёртоном, моим слугой?

– Не видел такого. Вообще никаких слуг.

– Но почему вы оставили здесь этот сундук, а соседний погрузили? – осведомился Эбенезер. – Они должны были оба отправиться на «Посейдон».

– Это не моё дело, – повёл плечом моряк. – Мистер Кук, отплывая, взял свой багаж с собой; второй человек отплывает вечером на другом корабле.

– Мистер Кук?! – вскричал Эбенезер.

Он был готов возразить, что это он Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда, но передумал: во-первых, пираты всё ещё могли его искать, а старый моряк вполне мог быть с ними заодно; кроме того, фамилия «Кук» никак не являлась редкой, и всё могло оказаться вре́менной путаницей.

– Но конечно же, – закончил он, – это был не Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда?

Однако старик кивнул.

– Тот самый джентльмен, поэтическая фигура.

– Будь я проклят!

– На нём были чёрные бриджи, как у вас, – добавил по собственному почину моряк, – и пурпурное платье, не слишком чистое при всём его высоком положении.

– Берлингейм! – задохнулся поэт.

– Нет, Кук. Некий поэт, переправлявшийся на «Посейдон».

Услышанное не укладывалось у Эбенезера в голове.

– Тогда прошу вас, скажите, – выдавил он с немалым дурным предчувствием, – а кто второй джентльмен, владелец этого сундука, отплывающий вечером на другом судне?

Старик пососал трубку.

– Он был одет не как джентльмен, – заявил тот спустя какое-то время. – И лицом не джентльмен – скорее, просоленный и просмолённый, как всякий моряк. Другие называли его «капитаном», а он их – так же.

Эбенезер побледнел.

– Не капитан Слай? – спросил он опасливо.

– Точно, вы сказали, и я вспомнил, – ответил старик, – среди них был капитан Слай.

– И Скарри?

– Да, Слай и Скарри, как близнецы. Они и ещё третий пришли искать джентльмена-поэта, а тот уж отплыл пять минут как, а вот теперь вы явились искать их. Но они-то пошли пить ром по соседству, так что ещё наверняка застанете.

– Боже упаси! – невольно выкрикнул Эбенезер и с ужасом глянул через улицу.

Старик снова пожал плечами и сплюнул в воды гавани.

– Небось компания там поприличнее, чем моряки на суше, – допустил он, – но пьянее… Ох ты ж! – перебил он себя. – Вы имя-то прочтите на багаже, он его меньше десяти минут как написал. Я сам-то письму не обучен, а то уже сообразил бы.

Эбенезер немедленно осмотрел сундук друга и на одной из ручек нашёл клочок картона: «К^аптн Д^жн Куд».

– Нет! – Ноги отказали, и он встал перед выбором либо сесть на сундук, либо заново пачкать просохшее исподнее. – Не говорите, что это был Чёрный Джон Куд!

– Чёрный или белый, Джон или Джим, но это был Куд, – подтвердил старик. – Капитан Слай, капитан Скарри и капитан Куд. Они вон там, в «Короле морей».

Внезапно Эбенезер понял всё, хотя понимание не сильно умалило страх: Берлингейм, узнав от Эбенезера в конюшне о пиратах и их ссоре, выследил тех, а может быть, даже самого Куда в окрестностях таверны и осознал, что миссия под угрозой – в конце концов, кто, если не Лауреат от лорда Балтимора, был могущественным или даже смертельным врагом их мятежных замыслов, для разоблачения коих существовало мало орудий лучше, чем острые, как нож, гудибрастики. И в этом случае что могло быть благороднее или более в духе преданного хранителя, чем вновь переодеться в исходное платье, назваться Лауреатом (поскольку они, разумеется, не знали жертву в лицо) и сбить со следа, откровенно погрузившись со всем багажом на «Посейдон»?! Это был план, достойный и отваги, и изобретательности друга: такая же авантюра, как побег от пирата Томаса Паунда или перехват писем у Бенджамина Рико! Вдобавок он рискнул собственным имуществом, которое, похоже, теперь присвоил Куд. У поэта потеплело на душе и увлажнились глаза от заботливости товарища, от его смелого самоотречения.

«Только подумать, – раскаялся он, – я ещё в нём сомневался, пока сам безопасно сидел себе в конюшне!»

Отлично, постановил он, покажем себя достойными столь благородного отношения.

– Как же вы позволили этому Куду посягнуть на мой сундук? – приступил он к старому мореходу, который вновь принялся за свою трубку и созерцание.

– Ваш сундук, сэр?

– Мой сундук! Ты мало что неграмотный, так ещё и слепой, если утром не видел нас с Лауреатом, когда мы выгружали багаж из лондонского экипажа?!

– Господи, я ничего об этом не знаю, – заявил старик. – Яликом правит Джозеф, мой сын Джозеф, а мои обязанности – лишь смотреть за причалом, пока он не вернётся.

– И оставляете сундуки доверителя любому разбойнику, какому они приглянутся? Хороши же из вас и вашего Джозефа паромщики, чёрт побери! Этот негодяй Джон Куд даже не скрывается, а с вашей помощью открыто, средь бела дня грабит, да ещё и под своим именем! Я позову шерифа!

– Нет, умоляю вас, сэр! – вскричал тот. – Мой мальчик ничего не знал, клянусь вам, и я не думал, что помогаю грабителю! Поддатые капитаны надвинулись внаглую, сэр, и спросили о поэтическом джентльмене, а потом сказали: «Это скарб капитана Куда, и к заходу солнца он должен быть на „Морфеиде“, курсом на остров Мэн».

– А расспросы пресекли гинеей, так?

– Двумя шиллингами, – униженно ответил старик. – Откуда мне было знать, что багаж не его?

– В любом случае это отягчает злодейство, – заявил Эбенезер. – Разве стоит двух шиллингов испустить последний вздох в тюрьме?

Силою этой и похожих угроз Эбенезер вскоре убедил старого моряка в его ошибке. Тем не менее тот спросил:

– Теперь, когда вы подняли вопрос, откуда мне знать, сэр, что это ваш багаж? Может быть, вор это вы, а вовсе не капитан Куд, и кто тогда спасёт меня от тюрьмы?

– Он мой лишь по доверенности, – ответил поэт, – и я обязан доставить его в целости и сохранности моему господину.

– Так ты слуга и так-то меня костеришь? – моряк примкнул свою мохнатую челюсть. – Что же у тебя за господин, который наряжает слугу каким-то хлыщом из пансиона Святого Павла?

Эбенезер проигнорировал оскорбление.

– Он тот самый джентльмен-поэт, который забрал с собой первый сундук – Эбенезер Кук, Лауреат Мэриленда. А тебе с твоим неотёсанным Джозефом придётся туго, если он сообщит об этом сумасбродстве, куда следует.

– Боже, тогда забери от меня эту проклятую поклажу! – закричал несчастный и пообещал сразу же, как вернётся ялик, отправить на «Посейдон» и сундук, и слугу. – Но заклинаю, предъяви хоть одно доказательство или знак твоей должности, – взмолился он, – дабы облегчить мою душу, потому что чем же я расплачусь, угодивши в руки трём капитанам, если вором окажешься ты, а владельцами – они?

– Не бойся, – сказал Эбенезер. – Две минуты, и я покажу тебе верное доказательство: сочинения Лауреата, страница за страницей. – Поэт лишь теперь со смесью сожаления и облегчения вспомнил, что тетрадь осталась в стойле.

Но старик покачал головой.

– Да будь оно написано хоть на жопе у тебя красными буквами или высечено в скрижалях – мне это ни в кулак, ни в дулю!

– Не испытывай моего терпения, старик, – пригрозил Эбенезер. – Последний болван узнает стихотворение, едва на него взглянув, и неважно, поймёт он смысл или нет. Я покажу тебе произведения, пригодные для ушей богов, и ты прекратишь меня изводить!

Со всей посильной строгостью приказав моряку стеречь сундук Берлингейма и готовить ялик, как только тот возвратится, к немедленному отплытию, Эбенезер двинулся через улицу по огромной дуге в обход парадной двери «Короля морей», вновь миновал закоулок, ведший на задний двор таверны, и с колотящимся сердцем повторно вступил в знакомую конюшню, в любой момент ожидая встретить жуткую троицу капитанов. Он поспешил в стойло, где слагал корабельные стихи: там, в соломе, куда поэт в смятении и спешке бросил её, лежала драгоценная тетрадь. Эбенезер схватил гроссбух. Вдруг мальчик-конюх осквернил его или выдрал страницы? Нет, тетрадь была нетронута и в полном порядке.

– «Ветра и Течения вам нипочём, забудьте», – прочёл он и вздохнул, довольный своим мастерством. – Так и чувствуешь качку и шторм!

Однако времени для таких восторгов не оставалось: ялик ожидался в любую минуту, а злодеи в таверне не могли хлестать ром вечно. Со всей возможной скоростью Эбенезер просмотрел остальные утренние строки – те семь или восемь, в которых описывался корабельный пир. Он ещё раз вздохнул, сунул тетрадь под мышку и поспешил из конюшни во двор.

– Стоять, господин поэт, или вы труп, – донеслось сзади, и он, крутанувшись на месте, узрел двух адских извергов в чёрном: левой рукой каждый опирался на эбеновую трость, а правой устремлял пистолет лауреату в грудь.

– Труп вдвойне, – добавил второй.

Эбенезер лишился дара речи.

– Что скажете, капитан Скарри – послать мне пулю в его папистское сердце и сэкономить вам порох?

– Нет, капитан Слай, благодарю, – ответил второй. – Капитан Куд пожелал взглянуть, какая чудна́я рыба заглотит наживку, а выпотрошим потом. Но когда час пробьёт – доставьте себе удовольствие.

– Весьма обязан, капитан Скарри, – сказал капитан Слай. – Внутрь, Кук, или получишь пулю в брюхо.

Однако Эбенезер не мог пошевелиться. Наконец, страшные провожатые, убрав за ненадобностью пистолеты, взяли его, полуобморочного, под локти и увлекли к чёрному ходу таверны.

– Ради Бога, пощадите! – прохрипел он, зажмуривая глаза.

– Не то, чтобы джентльмен мог это решать, – сказал один из похитителей^[129]. – Договаривайся с тем человеком, к которому мы тебя тащим.

Они вошли не то в чулан, не то в кладовую, и похититель – тот, что по имени Слай – шагнул открыть ещё одну дверь, которая вела в задымленную кухню «Короля морей».

– Эй, Джон Куд! – проревел он. – Мы словили вашего поэта!

Затем Эбенезера толкнули так, что он поскользнулся на сальной плитке и распластался у круглого стола посреди комнаты, прямо в ногах сидевшего там человека. Все расхохотались: капитан Скарри, его толкнувший; капитан Слай, стоявший рядом; какая-то женщина, которая, судя по тому, что её ноги сплелись прямо перед глазами Эбенезера, сидела у Куда на коленях, и сам Куд. Поэт, трепеща, глянул вверх и обнаружил, что женщина – это ветреная Долли, и она обнимает врага рода человеческого за шею.

После этого со страхом, будто ожидая лицезреть самого Люцифера, он перевёл взгляд на Джона Куда. Увиденное оказалось вовсе не столь ужасным, хотя и не менее поразительным: улыбающееся лицо Генри Берлингейма.