Глава 2. Молочник отправляется в путь

Я сел в кресло и почувствовал сильную тошноту. Это продолжалось минут пять, а затем меня охватил ужас. Вид бледного застывшего лица на полу был выше моих сил, и я, собравшись с духом, накинул на него скатерть. Потом кое-как добравшись до буфета, нашел бренди и сделал несколько глотков. Мне уже доводилось видеть, как умирают люди. Да что там, я сам убивал во время войны с матебеле, но эта хладнокровная расправа у меня дома была чем-то совсем иным. Тем не менее взяв себя в руки, посмотрел на часы – было половина одиннадцатого.

Вдруг меня осенила мысль, и я принялся тщательно обыскивать квартиру. Там никого не оказалось, и каких-либо следов постороннего тоже. Задернув ставни, запер окна и закрыл дверь на цепочку. К этому моменту ко мне стал возвращаться рассудок, и я начал снова мыслить ясно. Мне понадобился примерно час, чтобы все обдумать не торопясь. Если только убийца не вернется, до шести утра у меня было время на раздумья.

Мое положение было хуже некуда – это ясно. Все прежние сомнения в достоверности слов Скуддера рассеялись без следа. Подтверждение его слов лежало прямо у меня под скатертью. Люди, которые подозревали, что он что-то знает, нашли его и самым надежным способом заставили замолчать. Да, но ведь он провел у меня в квартире четыре дня, и его враги, скорее всего, решили, что он успел рассказать мне свою историю. Значит, следующим буду я. Может быть, этой ночью, может быть завтра, но это было уже предрешено.

И тут мне пришла в голову еще одна идея. А что, если сейчас выйду и вызову полицию? Или просто лягу спать, а утром Пэддок обнаружит тело и вызовет ее сам. Какую историю я им расскажу про Скуддера? Я соврал Пэддоку насчет него, и теперь вся ситуация выглядела крайне подозрительно. Если выложу полиции все, что он мне рассказал, они просто рассмеются. Вероятность была тысячекратная, что обвинят в убийстве именно меня, и улик хватит, чтобы отправить на виселицу. В Англии я почти никого не знал, не было и настоящих друзей, которые могли бы поручиться за меня. Может, именно на это и рассчитывали наши тайные враги. Они были достаточно умны, чтобы использовать все, а тюрьма в Англии ничем не хуже ножа в спину, если их целью было устранить меня до пятнадцатого июня.

Кроме того, даже если бы мне поверили, я бы все равно сыграл им на руку. Тогда Каролидес остался бы дома, а этого-то они и добивались. Странное дело: вид мертвого Скуддера почему-то заставил меня поверить в его версию до глубины души. Он погиб, но доверил мне свою тайну, и теперь я был в какой-то степени обязан довести его дело до конца. Может, это покажется нелепым, ведь мне угрожала смерть, но я именно так и думал. Я не смелее других, но терпеть не могу, когда достойного человека убивают, и если в моих силах продолжить эту игру за Скуддера, то эта длинная рукоятка ножа не будет означать конец его истории.

Мне понадобился час или два, чтобы все это обдумать, и к тому времени я принял решение. Надо исчезнуть. Исчезнуть как можно надежнее – и оставаться в тени до конца второй недели июня. А затем найти способ выйти на правительство и рассказать все, что знал от Скуддера. Хотел бы я, чтобы он рассказал мне больше, и чтобы я внимательнее его слушал. Все, что у меня было – это лишь голые факты. Даже если переживу все остальные опасности, велика вероятность, что мне в итоге не поверят. Но выбора у меня не было. Я должен был рискнуть и надеяться, что произойдет что-то, что подтвердит мои слова в глазах властей.

Моей первой задачей было просто продержаться следующие три недели. Сегодня двадцать четвертое мая, а это значит, что двадцать дней мне необходимо провести в укрытии, прежде чем я смогу попытаться выйти на тех, у кого есть власть что-то изменить. Я предполагал, что меня будут искать две стороны – враги Скуддера, чтобы устранить, и полиция, которая захочет обвинить меня в его убийстве. Предстояла веселая погоня, и странным образом эта мысль даже утешала. Я так долго бездействовал, что теперь любая возможность что-то предпринять казалась мне благом. Когда я сидел один с телом и уповал на судьбу, то чувствовал себя не лучше раздавленного червя. Но если уж спасение моей шеи зависело от моей собственной сообразительности – я был готов смотреть на это с оптимизмом.

Следующей моей мыслью было: не найдется ли при Скуддере каких-нибудь бумаг, которые помогли бы мне лучше понять, в чем дело. Откинув скатерть, я обыскал его карманы. Отвращения к телу я больше не испытывал. Лицо у него было на удивление спокойным для человека, сраженного внезапным ударом. В нагрудном кармане ничего не оказалось, в жилете – только несколько мелких монет и мундштук. В брюках нашелся маленький перочинный ножик и немного серебра. В боковом кармане пиджака лежал старый портсигар из крокодиловой кожи. Черной записной книжки, которую я раньше видел, и где Скуддер делал пометки, нигде не было. Очевидно, ее забрал убийца.

Но когда я поднял голову, то заметил, что в письменном столе были выдвинуты несколько ящиков. Скуддер никогда бы не оставил их в таком виде – он был самым аккуратным из людей. Кто-то явно что-то искал. Возможно, ту самую записную книжку. Я обошел всю квартиру и обнаружил, что ее обшарили повсюду: перерыли книги, ящики, шкафы, коробки, даже карманы одежды в моем гардеробе и сервант в столовой. От книжки не осталось и следа. Скорее всего, враги все же ее нашли – но не у самого Скуддера.

Потом достав атлас, я развернул большую карту Британских островов и решил отправиться в какой-нибудь дикий край, где мои навыки выживания могли бы пригодиться, ведь в городе я чувствовал бы себя, как крыса в ловушке. Мне показалось, что лучше всего подойдет Шотландия: мои предки были шотландцами, и я мог бы легко сойти за местного. Вначале у меня даже была мысль прикинуться немецким туристом – у отца были компаньоны-немцы, и с детства я неплохо говорил по-немецки. Не говоря уж о том, что я провел три года в немецкой колонии Дамараленд в поисках меди. Но я рассудил, что скромнее было бы стать шотландцем – это вызовет меньше подозрений и меньше будет связано с тем, что полиция могла бы узнать о моем прошлом. Поэтому выбрал Галлоуэй как лучшее направление: судя по карте, это был ближайший к дикой местности уголок Шотландии, да и само место было не слишком густонаселенное.

Справочник Брэдшоу сообщил, что поезд отходит с вокзала Сент-Панкрас в 7:10 и прибывает на любую станцию Галлоуэя к позднему полудню. Это меня устраивало, но куда важнее было понять, как добраться до Сент-Панкрас, ведь сомнений в том, что дом уже караулят приятели Скуддера, почти не оставалось. Через некоторое время меня осенило. С этой мыслью я лег спать и проспал два тревожных часа.

Пробуждение в четыре часа ознаменовалось тем, что я распахнул ставни спальни. Слабый свет летнего рассвета уже заливал небо, а воробьи вовсю щебетали. Меня охватило странное чувство – будто я был брошенным богом дураком. Хотелось все бросить и надеяться, что британская полиция отнесется к моей истории с пониманием. Но, обдумав все снова, мне не удалось найти ни одного весомого аргумента против решения, принятого накануне. Скривившись, я решил идти дальше по намеченному пути. Страха как такового я не испытывал – просто не хотелось без нужды лезть в неприятности, если вы понимаете, о чем речь.

Мне удалось отыскать поношенный твидовый костюм, пару крепких ботинок с подбитыми гвоздями подошвами и фланелевую рубашку с воротником. В карманы я положил запасную рубашку, кепку, носовые платки и зубную щетку. За два дня до этого снял крупную сумму в золотых монетах – на случай, если Скуддеру понадобятся деньги – и теперь взял с собой пятьдесят фунтов в соверенах, спрятав их в пояс, привезенный из Родезии. Это было почти все, что мне могло понадобиться. Затем я принял ванну и подстриг свои длинные усы, оставив лишь короткую щетину.

Теперь наступил следующий этап. Паддок обычно приходил ровно в 7:30 и открывал дверь своим ключом. Но примерно без двадцати семь, как я знал по горькому опыту, с громыханием бидонов появлялся молочник и оставлял у моей двери молоко. Я иногда встречал этого молочника, когда выходил на раннюю прогулку. Это был молодой человек примерно моего роста, с жиденькими усами, в белом халате. На него были возложены все мои надежды.

В затемненной курительной комнате, куда сквозь ставни уже проникали утренние лучи, я устроился с виски и содовой, захватив пару печений из буфета. К этому времени уже приближалось шесть часов. Я положил трубку в карман и наполнил кисет табаком из банки, стоявшей на столе у камина. Копаясь в табаке, мои пальцы наткнулись на что-то твердое – черную записную книжку Скуддера. Это показалось мне добрым знаком. Откинув ткань с тела, я был поражен спокойствием и достоинством мертвого лица.

– Прощай, старина, – сказал я. – Постараюсь сделать все, что смогу ради тебя. Пожелай мне удачи, где бы ты ни был.

Потом я стал слоняться в прихожей, дожидаясь молочника. Это была самая тяжелая часть дела – меня просто распирало от желания выбраться на улицу. Прошло шесть тридцать, потом шесть сорок, а он все не приходил. Болван выбрал именно этот день, чтобы опоздать. Ровно в 6:46, услышав грохот бидонов за дверью, я открыл входную дверь – и вот он, выбирает мои бидоны из общей связки и насвистывает сквозь зубы. Увидев меня, молочник вздрогнул.

– Зайдите-ка на минутку, – сказал я. – Поговорить надо. – И повел его в столовую.

– Похоже, вы парень не промах, и мне нужна ваша помощь. Одолжите на десять минут кепку и халат и будет вам за это соверен.

Молочник уставился на золото и широко улыбнулся.

– В чем дело? – спросил он.

– Спор, – сказал я. – Объяснять времени нет, но, чтобы выиграть, мне нужно быть молочником ближайшие десять минут. Все, что от вас требуется, просто подождать здесь, пока я не вернусь. Немного опоздаете, но никто не будет жаловаться, а соверен ваш.

– Ладненько! – весело ответил он. – Я не из тех, кто портит веселое дело. Вот вам форма, сэр.

Я надел его синюю кепку и белый халат, подхватил бидоны, захлопнул за собой дверь и, насвистывая, побежал вниз по лестнице. Привратник внизу велел мне «заткнуться», что означало, что мой маскарад вполне убедителен.

Сначала мне показалось, что на улице никого нет. Потом я заметил полицейского в ста ярдах и какого-то бездельника, шаркающего по другой стороне улицы. Какой-то импульс заставил меня поднять глаза к дому напротив, и на первом этаже я увидел лицо в окне. Когда тот бездельник проходил мимо, он взглянул вверх, и мне показалось, они обменялись сигналами.

Я пересек улицу, весело насвистывая и копируя бодрую походку молочника. Затем свернул в первую попавшуюся боковую улицу, а оттуда в переулок налево, мимо пустыря. На этой улочке никого не было, и я скинул бидоны за забор, а за ними отправил и кепку с халатом. Мне едва удалось надеть свою тканевую кепку, как за углом показался почтальон. Я пожелал ему доброго утра, и он ответил мне без малейшего подозрения. В этот момент часы соседней церкви пробили семь.

Нельзя было терять ни секунды. Добежав до Юстон-роуд, я перешел на бег. Часы на вокзале Юстон показывали пять минут восьмого. На Сент-Панкрас времени брать билет не было, да и я еще не решил, куда именно ехать. Поэтому заскочил в последний вагон поезда на платформе, которую мне указал носильщик, при этом увернувшись от двух служащих, перегородивших мне дорогу.

Через три минуты, когда мы с ревом неслись по северным тоннелям, ко мне подошел рассерженный проводник. Он оформил мне билет до Ньютон-Стюарта – это название неожиданно всплыло в моей памяти – и проводил меня из уютного первого класса в вагон третьего класса для курящих, где уже сидели моряк и полная женщина с ребенком. Провожая меня, он ворчал себе под нос, а я, вытирая пот со лба, с нарочитым шотландским акцентом, начиная входить в образ, сообщил своим попутчикам, что догонять поезда – занятие не из простых.

– Ах, какой же наглый этот контролер! – возмущенно сказала женщина. – Надо было по-шотландски его отругать, вот тогда бы знал свое место. Он жаловался, что у этой малышки нет билета, хотя ей еще и четырех не будет до двенадцатого августа, и еще ему не понравилось, что этот джентльмен плюется!

Моряк мрачно поддержал ее.

Так я и начал свою новую жизнь в атмосфере протеста против властей, вспоминая, что всего неделю назад мир казался мне скучным.