никогда не переставала удивляться, как быстро дети могут отключить источник энергии: вот только что они лазали по занавескам и – бац! – через пять минут уже вырубились.
Что, если бы больной была я сама? Что, если бы Кейт попросили сделать то, что делала я? Что, если бы в один из тех дней костный мозг, кровь или что-нибудь другое на самом деле помогли и на этом бы все закончилось? Что, если бы я могла однажды оглянуться назад и почувствовать, что поступила хорошо, вместо того чтобы испытывать чувство вины? А вдруг судья не считает, что я права?
Находиться в суде странно. Я как будто стала призраком: могу наблюдать за происходящим, но, если заговорю, никто меня не услышит. Прибавьте к этому малоприятное обстоятельство, что мне приходится выслушивать рассуждения других людей о моей жизни, а говорят они, как инопланетяне, приземлившиеся в моем уголке мира, будто не видят, что я сижу рядом.
Не важно, насколько далеко вы зайдете в таких рассуждениях, главное, что перед вами открывается мир возможностей. Дети думают, широко раскрыв ум; взросление, как я поняла, – это медленное зашивание прорехи, открытой в мир.
До семи лет любой ребенок бегло говорит на языке «что, если». Проведите какое-то время рядом с малышом ниже трех футов ростом, и вы сами в этом убедитесь.
– Вы считаете, что можете все облечь в слова, обозначить как черное и белое, будто это проще простого. Но вы представляете интересы только одной из моих дочерей, мистер Александер, и только здесь, в зале суда.