10 фунтов коры дикой вишни, по 6 центов — 60 центов 5 фунтов коры корня бересклета, по 25 центов — 1,25 доллара 20 фунтов коры гамамелиса, по 5 центов — 1 доллар 5 фунтов корня ириса, по 12 центов — 60 центов 10 фунтов змеиного корня, по 18 центов — 1,80 доллара 10 фунтов кровавого корня, по 12 центов — 1,20 доллара 15 фунтов шандры, по 10 центов — 1,50 доллара

Итого: 7,95 доллара

— Неплохо, — пробормотал он, склонившись над цифрами. — Интересно, кто из соседей по сезону собирает так же хорошо. Держу пари, что никто. Вполне прилично! В некоторые дни не выходит, но зато когда уходит партия семян или требуется женьшень, наличные приходят очень кстати. Я мог бы спустить половину на бабу и всё равно скопить. Но где найти такую, которой хватит половины? Ей нужно всё, и она будет пилить, что мало. Тьфу, собака!

Он сунул книгу в карман, приготовил и съел ужин, щедро насыпал полную тарелку, поставил её на пол под стол и убрал оставшуюся еду.

— Не то чтобы ты заслужил, — сказал он в пустоту. — Это в честь твоего громкого имени и той верности, с которой ты раньше оправдывал его смысл. Если бы ты был псом с большим умом, чем у некоторых людей, я бы не так тяжело принял, что ты меня сейчас подвёл. Можно подумать, животное твоего ума не понимает, что тебе достанется та же доля. Она бы тебе позволила жрать с тарелки на кухне? Да ни в жизнь, Белшаззар! Замороженные объедки под дверь! Она бы разрешила тебе спать в ногах кровати? Ха-ха-ха! Она бы позволила тебе ходить по её полу в грязи? Тебе место в сарае, да ещё и рычать будешь. Если бы я поступил по справедливости, я бы дал тебе порцию и посмотрел, каково тебе. Но это стрелять себе в ногу, как говорится в пословице, потому что что бы она ни сделала с псом, с человеком она поступит ещё хуже. Думаю, не стоит!

Он прошёл в гостиную и остановился перед длинной полкой, где стоял ряд незаконченных подсвечников, вырезанных из дерева. Чёрный и белый орех, красный, белый и золотой дуб, вишня и фигурный клён, все в оригинальных узорах. Некоторые были диковинными, другие неудачными, но большинство получилось на редкость удачным. Он выбрал один из чёрного ореха, вырезанный настолько, что едва угадывался контур. Ствол дерева с корой, раскидистые корни, поросшие папоротником, расширяющиеся к основанию, от которого тянулась лоза. Ближе к вершине был грубый контур крупной ночной моли, ползущей на свет. Дэвид стоял, поворачивая заготовку в руках и держа её на расстоянии для осмотра.

— Я тебя одолею! — торжествующе сказал он. — Линии верные. Всё на своём месте, складно выходит. Если и будет трудность, то с молью, но я справлюсь. Скоро нужно решить, какую использовать: цекропию или полифему. Вообще, на орехе и в лесу, по вечным законам природы, это должна быть лунная моль... но я боюсь длинных хвостов. Они заворачиваются и сворачиваются наполовину, так что, пожалуй, для начала не буду за них браться. Начну с самой простой, а если получится, продублирую узор и попробую лунную. Красавицы!

Дэвид выбрал нож из коробки и начал медленно, осторожно резать дерево. Мысли его работали, и вскоре он посмотрел на пол.

— Ей бы это не понравилось! — решительно сказал он. — Мужчина не может просто сидеть и работать, где ему вздумается, как не может и летать. По крайней мере, я знаю, мать бы никогда этого не потерпела, а она ведь не была пилой. Что это была за мать! Если бы только можно было остановить это одиночество, что заползает внутрь, и ноющую, врождённую тоску по спутнице; если бы только можно было утолить её женщиной, как мать! Как она упивалась солнцем и красотой! Как любила землю и воздух! Как шла прямо к сути лучшей строки в лучшей книге, что я мог принести из библиотеки! Как чиста и верна она была, как непоколебима! Я слышу её сейчас, она последним дыханием берёт с меня обещание. Если бы я мог жениться на девушке, похожей на неё... великий Цезарь! Ты бы увидел, как я покупаю автомобиль, чтобы мчаться к секретарю окружного суда. Разве не здорово? Представь: возвращаешься после долгого, трудного дня, а тебя ждёт горячий ужин и девушка, такой она должна быть! Бел, если бы я думал, что в мире есть женщина, похожая на неё, и у меня был бы хоть призрачный шанс её завоевать, я бы позвал тебя и простил. Но я знаю нынешних девиц. Я встречаю их на дорогах, на улицах, вижу в кафе, магазинах и библиотеке. Даже медсёстры в госпитале, при всей серьёзности их положения, это хихикающая, глупая толпа, и они никогда не знают, что единственное, когда они выглядят и ведут себя пристойно в моих глазах, это когда они замолкают, надевают форму и идут работать. Некоторые из них тогда красивы. Есть одна голубоглазая малышка, но ей только перьев не хватает, чтобы стать диковинной птицей. Тьфу, собака проклятая!

Дэвид взял подсвечник и коробку с ножами, открыл дверь и вернулся на крыльцо. Белшаззар встал, в глазах читалась мольба, и он осторожно сделал несколько шагов вперёд. Хозяин склонился над работой и не обращал на него ни малейшего внимания, поэтому удручённый пёс опустился на землю и неотрывно смотрел на безучастного человека. Резьба по подсвечнику шла своим чередом. Время от времени Дэвид поднимал голову и глубоко вдыхал полной грудью. Иногда на секунду он окидывал взглядом поверхность озера, ища всплеск рыбы или перелётной водной птицы. Снова его взгляд блуждал вверх по крутому холму, увенчанному гигантскими деревьями, чьи набухшие почки он видел и чувствовал их запах. Прямо перед ним лежало низкое болото, через которое извивался маленький ручей, журча и скатываясь с холма, пересекал дорогу ниже по течению и впадал в озеро Потерянных Гагар.

Пока деревья стояли голые, а воздух был чист, он мог видеть шпили Онабаши в пяти милях отсюда, возделанные поля, лесные просторы, длинную чёрную ленту железной дороги и заболоченные низины, постепенно поднимающиеся к вершине холма, увенчанного деревьями. Его петухи бросали воинские вызовы соперникам на соседних фермах. Куры распевали свои весенние песенки. На скотном дворе пронзительно кричали гусаки. Над озером и хижиной, хлопая белоснежными крыльями, кружили его белые голуби в последнем радостном полёте, прежде чем отправиться в голубятню на чердаке конюшни. По мере того как свет тускнел, Дэвид работал медленнее. Часто он прислонялся к косяку и закрывал глаза, чтобы дать им отдых. Иногда он насвистывал обрывки старых песен, на которые его убаюкивала мать, а затем куски опер и популярные мелодии, которые слышал на улицах Онабаши. Пока он работал, солнце село, и над лесом по ту сторону озера появилась половина луны. Сначала она висела серебряной чашей на ветви гигантского дуба; выше она покоилась перевёрнутым серпом на краю облака.

Пёс ждал, пока не смог больше терпеть. Выпрямившись, он сделал несколько бархатных шагов вперёд, издавая слабые, скулящие звуки в горле. Когда Дэвид ни повернул голову, ни бросил на него взгляда, Белшаззар снова опустился на землю, удовлетворённый на данный момент тем, что стал чуть ближе. Через озеро Гагар донеслась дрожащая брачная песнь ночной птицы. Дэвид вспомнил, что в детстве боялся этих звуков, пока мать не объяснила, что их издаёт маленькая бурая сова, зовущая подругу жить в её дупло. Теперь ему скорее нравился этот звук. В нём слышалась искренняя мольба. С одинокой птицей по одну сторону и укоризненными собачьими глазами по другую, Дэвид глуповато ухмыльнулся.

Меж двух огней, думал он. Если этот пёс когда-нибудь поймает мой взгляд, он примчится как вихрь, и я бы не отдал и сотни долларов, чтобы не пнуть его снова. Первый раз в жизни я его ударил, да и то не специально. Так разозлился и расстроился, что нога сама вылетела, прежде чем я сообразил. Вот он лежит полумёртвый, чтобы помириться, но пусть меня накажут, если я его скоро прощу. А тут ещё эта чокнутая совушка орёт, требуя подругу. Если я начну издавать такие звуки, все девицы выстроятся в очередь, чтобы получить мой счастливый дом.

Дэвид рассмеялся. При этом звуке Белшаззар осмелел и продвинулся на пять шагов, прежде чем снова лечь брюхом на землю. Сова продолжала свою песню. Дэвид имитировал крик, и она тут же отозвалась. Он крикнул снова и откинулся назад, ожидая. Звуки стали ближе. Дэвид крикнул ещё раз и вгляделся через озеро, выискивая тень бесшумных крыльев. Луна теперь высоко поднялась над деревьями. Нож упал в коробку, длинные пальцы сомкнулись вокруг палки, голова прислонилась к косяку. Дэвид издал крик со всем своим мастерством, а затем смотрел и ждал. Он так напрягал глаза над резьбой, что они устали, и когда он всматривался в птицу, лунный свет раздражал их. Он касался легко рябящих волн озера линией жёлтого света, которая тянулась прямо через воду от противоположного берега, прямо к галечной отмели внизу, где была купальня. Он создавал путь золота, который колыхался и мерцал, когда вода мягко двигалась, но казался достаточно осязаемым, чтобы напоминать мост, перекинутый через озеро.

— Кажется, по нему можно идти, — пробормотал Дэвид.

Сова крикнула снова, и Дэвид напряжённо смотрел на противоположный берег. Он не видел птицы, но в глубоком лесу, где, как ему казалось, она могла быть, начал различать туманное, движущееся белое мерцание. Удивляясь, он вгляделся внимательнее. Так медленно, что он не мог уловить движения, оно приближалось, увеличиваясь в высоте и принимая форму.

— Неужели день закончится тем, что я увижу призрака? — спросил он себя.

Он смотрел пристально и увидел, что белая фигура действительно двигалась в лесу на противоположном берегу.

— Должно быть, пацаны дурят! — воскликнул Дэвид.

Он замер, затаив дыхание. Потому что белый объект направился прямо к воде и на самом краю без колебаний ступил на золотой мост и легко, свободно двинулся в его сторону. Дэвид ждал. Фигура приближалась, и по мере того как она становилась ближе, он мог видеть, что это очень высокая, невероятно стройная женщина, окутанная мягкими белыми одеждами. Она ступала по тонкой линии золотого моста с непревзойдённой грацией.

Над водой поднялся светящийся туман, и за наступающей фигурой стена света очертила и обрамила её в золотую оправу. По мере того как она приближалась к берегу, сердце Дэвида забилось чаще, и его губы приоткрылись от изумления. Сначала в ней угадывалась тонкая берёзка, потом дикая лилия, и вскоре она оказалась достаточно близко, чтобы доказать, что она молода и очень красива. Тяжёлые косы тёмных волос лежали на её голове короной. Лоб был низким и белым. Глаза широкими, тёмными омутами, округлые щёки слегка розовели, а красные губы улыбались, маня. Шея была длинной, очень белой, а руки, подхватившие пушистую одежду, были розовыми и тонкими. В панике Дэвид увидел, что шлейф одежды касался зыбкой золотой воды, но не намокал; ступни, которые попеременно показывались, когда она шла, не были синими от холода, а тёплыми, с розовым отливом.

Она шла прямо к нему, чудесная, манящая, прекраснее любой женщины, которую когда-либо видел Дэвид. Тут же плотины двадцати шести лет сдержанности прорвало в груди мужчины, и всё его существо рванулось к ней в едином порыве. Она шла, и теперь её нежные ступни были на белом гравии. Когда он мог ясно видеть, она была ещё красивее, чем казалась на расстоянии. Он разомкнул губы, но звук не вышел. Он отчаянно пытался встать, но ноги не держали его веса. Беспомощный, он осел на косяк. Девушка подошла к его ногам, наклонилась, положила руку на каждое его плечо и улыбнулась в его глаза. К нему донёсся цветочный аромат её тела и одежды, даже её волос. Он отчаянно пытался заговорить с ней, пока она наклонялась всё ближе, ближе, и мягко, но твёрдо прижала свои сладкие, живые губы к его губам в неторопливом поцелуе.

Дэвид был на ногах. Белшаззар вжался в тень.

— Вернись! — крикнул мужчина. — Вернись! Ради всего святого, где ты?!

Он побежал, спотыкаясь, к озеру. Золотой мост был там, маленькая сова кричала одиноко; и видел ли он, или ему только приснилось, что увидел туман белого, исчезающий в противоположном лесу?

Его дыхание вырывалось между сухих губ. Он обошёл вокруг хижины, жадно ища, но не мог ничего найти, ничего услышать, кроме пса у его пяток. Он поспешил к крыльцу и встал, глядя на расплавленную лунную тропу. Минуту его бил озноб, в следующую его окутало жаркое сияние. Медленно он поднял руку и коснулся губ. Затем он отвёл глаза от воды и обвёл небо пронзительным взглядом.

— Господи Боже мой, — благоговейно произнёс Дэвид. — Неужели она будет такой?