Глава

Джин Страттон-Портер

ЖНЕЦ

Роман

Перевод с английского

От редактора

Джин Страттон-Портер (1863–1924) — имя, которое в России долгое время оставалось достоянием лишь узкого круга библиофилов. В пантеоне американской литературы начала XX века она стоит особняком: не среди авторов «потерянного поколения» с их экзистенциальной тоской, а среди тех, кто писал о земле под ногами, о тишине леса и о несгибаемой силе человеческого духа. Натуралист, фотограф и иллюстратор по призванию, она превратила свою страсть к природе Индианы в прозу мирового уровня. Её книги рождались не в тиши кабинета, а в грязи, дожде и пении птиц, и это придаёт её текстам документальную достоверность и пронзительную искренность, лишённую искусственной красивости.

Роман «Жнец» (1911), который вы держите в руках, — вершина творчества Страттон-Портер. На первый взгляд это классическая история исцеления любовью: одинокий мужчина, живущий в лесу, спасает измождённую городскую девушку. Но сводить книгу к этому сюжету значит не увидеть её главного. Это роман о труде как форме служения, о достоинстве человека, неразрывно связанного с землёй, и о любви, которая не требует жертв, а дарует свободу. Герой романа, Дэвид Лэнгстон, не просто фермер или травник; он прообраз современного эколога, видящий в каждом корне и листе не товар, а часть великого замысла. Для читателя XXI века, уставшего от урбанизации и информационного шума, эта философия звучит удивительно актуально.

Однако путь этой книги к русскому читателю был непростым. В СССР Джин Страттон-Портер издавалась крайне мало и выборочно; последний раз «Жнец» выходил в русском переводе в 1920-х годах. Те издания сегодня являются библиографической редкостью и артефактами музейного значения. Фактически для широкой аудитории этот шедевр оставался неизвестным почти столетие.

Настоящее издание не репринт старого перевода, а новая литературная адаптация, выполненная специально для современного читателя. Перед нами стояла непростая задача: снять вековую пыль и приметы устаревшей переводческой школы, сохранив при этом душу оригинала. Мы стремились к тому, чтобы текст воспринимался не как перевод хорошего американского романа начала прошлого века, а как полноценная русская художественная проза. Это означало отказ от буквализма и калькирования английского синтаксиса в пользу естественного русского ритма и интонации. Диалоги были очищены от книжности и канцеляризмов, чтобы герои заговорили живыми голосами; философские монологи, столь характерные для эпохи, адаптированы так, чтобы звучать как убеждения живого человека, а не как авторские лекции. При этом мы бережно сохранили историческую атмосферу, культурный контекст и уникальную стилистику Страттон-Портер, чья проза всегда балансирует между реализмом и поэзией.

«Жнец» — это напоминание о том, что настоящая литература не стареет. Она может быть забыта на время, но всегда возвращается, когда мир снова начинает нуждаться в тишине, искренности и вере в то, что человек способен жить в гармонии с миром, не разрушая его. Эта книга найдёт отклик у тех, кто ценит качественную прозу, у поклонников неспешного чтения и осознанной простоты быта, и у всех, кто устал от цинизма и ищет истории о благородстве, которое не выглядит наивно.

Мы надеемся, что благодаря этой работе голос Джин Страттон-Портер зазвучит для русского читателя так же ясно и сильно, как и сто лет назад, но уже на родном языке, понятном сердцу нашего времени.

ГЛАВА I

РЕШЕНИЕ БЕЛШАЗЗАРА

— Бел, иди сюда!

Дэвид сидел на крыльце из тёсаных брёвен. Ступени эти за долгие годы протоптали его отец, мать и он сам. Он прислонился спиной к косяку и позвал:

— Бел, иди сюда!

Пёс лежал, вытянувшись на гравии, и только кончик носа касался земли между лап. Ни одна мышца не дрогнула, лишь тёмные глаза неотрывно следили за хозяином.

— Бел, иди сюда!

Дэвид повторил команду строже и протянул к псу худую, жилистую руку. Звериные глаза блеснули, чуткий нос задрожал, но пёс остался лежать.

— Белшаззар, kommen Sie hier!

Пёс выпрямился на прямых лапах и положил морду ему на ладонь. Ветер с озера принёс запах тающего снега и набухших почек, взъерошив светлые волосы на лбу Дэвида. Косой луч заходящего солнца ударил в воду и осветил резкие, подвижные черты его лица: сейчас в них читался острый интерес к игре.

— Бел, помнишь этот день?

Пёс напрягся, в глазах мелькнула тревога. Он не помнил, но ждал знакомого слова, подсказки, что от него требуется.

— Ты наверняка слышал, как ночью кричали чибисы, — продолжил Дэвид. — Я ещё обращал твоё внимание, когда первый лазурный дрозд разбудил рассвет. Весь день ты видел, как золотятся ивовые прутья, как сочатся соком клёны, видел весенние приметы на солнечной стороне пригорка.

Пёс не понимал слов, но узнал любимые интонации в мягком голосе хозяина. Хвост застучал по бокам, энергичное одобрение. Дэвид серьёзно кивнул.

— Ага. Значит, понимаешь: день сегодня особенный, а час торжественный. Он определит всю мою дальнейшую жизнь. Пора тебе, как каждый год, решить мою судьбу. Ты уверен, что осознаёшь всю серьёзность, Бел?

Пёс, почуяв в вопросительной интонации своё имя, почувствовал себя в безопасности и снова завилял хвостом.

— Что ж, — Дэвид не отводил взгляда от собачьих глаз, — как будет? Еду в город, в шум и грязь, открываю контору и лезу в эту денежную круговерть?

Каждое слово было псу чуждо. Он затаил дыхание, ожидая знакомого слога. Дэвид выдержал долгую паузу, затем продолжил:

— Или остаюсь дома? Собираю желтокорень, коровяк и женьшень. Не упускаю случая половить чёрного окуня или побродить с ружьём на куропаток и кроликов?

Пёс узнал каждое слово. Ещё до того, как голос хозяина стих, его гладкие бока задрожали, ноздри затрепетали, хвост заработал как хлыст. На паузе он подскочил и ткнулся мордой Дэвиду в лицо. Тот откинулся назад, смеясь глубоким, грудным смехом, затем погладил пса одной рукой, а другой крепче сжал ошейник.

— Молодец, старый Бел! — торжествующе крикнул он. — Шесть лет ты решаешь за меня, и каждый раз в точку! Мы с тобой лесные, Бел. Родились и выросли здесь, как до нас наши отцы. Что нам делать в городе с нашим-то костром, длинной тропой, поисками в земле? Нам, сборщикам трав, что нужны знаменитым химикам? Что нам делать в городе, когда поднимается сок, плещется окунь, а дикие гуси курлычут в ночи? Мы бы этого не вынесли, Бел.

Когда мы сегодня везли тсугу в госпиталь, ты слышал, как тот молодой доктор говорил о своей «крыше»? Так вот, наша крыша там, старик. Только небо и облака над головой, лесной ветер в лицо, дикий аромат в ноздрях, грязь на ногах. Вот наша жизнь. У нас такая кровь, мы так долго живём здесь, что это стало страстью. Если ты когда-нибудь приговоришь нас к жизни в городе, ты погубишь нас обоих. Но ты не станешь, верно? Ты понимаешь, для чего Бог создал нас и что Он создал для нас, правда, Бел?

Он гладил пса по голове, тот дрожал от восторга. Затем голос Дэвида изменился, упав до тона высочайшей серьёзности.

— А как насчёт другого дела, Бел? Ты и это всегда решаешь. Время снова пришло. Тише теперь. Это куда важнее. Просто сгнить в земле, Бел, и вся недолга, это ерунда, и касается это только нас. Но впустить в жизнь горе и жить с ним каждый день, вот что разорвёт душу. Так что осторожнее, Бел. Осторожно.

Голос перешёл на шёпот:

— Как насчёт женитьбы?

Пёс, дрожа от нетерпения угодить и получить ласку, заколебался. Непривычные слова и интонации сбили его с толку.

— Я продолжу, как делал это с тех пор, как мать меня оставила: добываю пропитание, живу в полной свободе? Продолжаю, как раньше, Бел?

Дэвид замолк, с тревогой вглядываясь в звериную морду. Он так долго разговаривал с этим псом, как другие беседуют с собственной душой, и играл в эту игру с таким напряжённым усердием, что считал результат окончательным. Животное замерло, снова потерявшись. Тревожные глаза следили за лицом хозяина, чуткие уши ждали знакомых слов. Прошло много времени, прежде чем Дэвид продолжил, медленно, неуверенно, опасаясь исхода. Он не замечал, что в его голосе достаточно тревоги, чтобы изменить тон.

— Или в этом году я пойду свататься? Напялю неудобное готовое платье из лавки, буду красоваться перед деревенскими и городскими девицами и пытаться уговорить ту, что достанется, скорее всего, не ту, что хотелось бы, выйти за меня, приехать сюда и испортить нам всё удовольствие? Нам нужна баба, которая будет пилить, если нас не будет дома, скулить от одиночества, требовать роскоши, которую мы не можем себе позволить? Ты что, втянешь нас в такую переделку, Бел?

Пёс больше не мог терпеть эту необычную сцену. Приняв вопросительную интонацию за сигнал, а своё имя за подтверждение, он рванулся вперёд, виляя хвостом, и ткнулся носом в лицо Дэвиду. Затем пронёсся через двор и залёг в густых кустах пряных трав. Он чувствовал, как ломит рёбра на одном боку, и завыл из самых глубин собачьего отчаяния.

— Ах ты неблагодарная скотина! — крикнул Дэвид. — Что на тебя нашло? Шесть лет я тебе доверял, и ответ был правильным, каждый раз! Тьфу на тебя! Приговариваешь меня к этим девичьим играм! Да ну тебя! Ты понимаешь, что это значит? Первым делом тебя посадят на цепь, а я буду носиться по округе как жеребец-двухлетка, пытаясь привлечь какую-нибудь девицу. Мне придётся тратить время, нужное для работы, и спускать деньги, которые могли бы лежать под проценты, пока мы спим, чтобы соблазнять её подарками. Придётся перестраивать избу, а шансов десять к одному, что она будет пилить меня, требуя переехать в город, и я буду устраивать ей тут лучший быт, какой смогу. Из всех дурацких, ненадёжных псов, что когда-либо ходили по следам человека, ты просто предел! И ты ни разу раньше меня не подводил! Ах ты, выродок проклятый!

Дэвид перевёл дух. Пёс перешёл на жалкий скулеж. Он рвался вернуться к человеку, который впервые в жизни ударил его, избалованное создание, но не мог понять, за что его пнули и ругают. Поэтому лежал, дрожа от тревоги и страха.

— Воющий, скулящий идиот! — воскликнул Дэвид. — Выбрал такой день, чтобы всё испортить! Воздух, способный опьянить мумию! Корни набухают! Почвы лопаются! Скоро жатва, а ты сбиваешь меня с толку и заставляешь работать вот так, да? Если бы я хоть раз подумал, что ты совсем рехнулся, я бы и не спрашивал. Шесть лет ты решаешь мою судьбу, когда прилетает первый лазурный дрозд, и каждый раз был верен. Если я ещё раз тебе доверюсь! Но дело уже сделано.

Ты забыл, что твоё имя значит «защитник»? Не помнишь, что поэтому ты так назван? Защищай! Я бы доверил тебе свою жизнь, Бел! Ты спас меня, когда указал на гремучую змею в шести дюймах от моих пальцев на грядке сангвинарии. Ты вовремя увидел падающую ветку. Ты всегда знаешь, где зыбучие пески. А сейчас ты защищаешь меня, как грех, да? Привести сюда бабу, чтобы испортить нам обоим жизнь! Только если я себя не помню! Защищай!

Дэвид встал, вошёл в избу и закрыл дверь. Пёс впал в такое глубокое, жалкое уныние, что две большие слезы выдавились из его глаз и покатились по морде. Быть закрытым снаружи было хуже удара. Он даже не стал подниматься с мокрых листьев, устилавших холодную землю. Просто закрыл глаза и уснул.

Дэвид прислонился к двери и провёл пальцами по волосам, про себя проклиная пса. Медленно его взгляд обежал комнату. Сбитая кровать у открытого окна, выходящего на озеро. Небольшой стол с письменными принадлежностями. Грубая полка на стене, заставленная медицинскими справочниками, ботаническими атласами, фармацевтическими энциклопедиями, книгами немногих интересных ему авторов. Голый пол в следах засохшей грязи.

Он прошёл на кухню, растопил плиту, сходил в коптильню и вернулся с куском ветчины и яйцами. Поставил вариться картошку, достал из кладовой хлеб, масло и молоко. Затем положил перед собой небольшую записную книжку и стал изучать дневные сделки.