Цитаты из книг автора «Джиллиан Тетт»

экономисты были настолько одержимы своими «вычурно украшенными ритуальными модлями», как шутил Лейонхуфвуд, что стать профессором в университете ученому было практически невозможно без демонстрации свободного владения подобными шаманскими инструментами. Менее склонные к математике экономисты, вступившие в межплеменные союзы с нематематическими «племенами» политологов или социологов, как правило, считались ниже по своему статусу. Экономисты, владеющие количественными методами, располагались на вершине племенной иерархии. «По-видимому, отсталость и крайне низкий культурный уровень этого племени объясняются именно тем, что (1) больше всего эконы ценят повышение своего статуса, (2) повышения статуса можно добиться только путем построения модлей и (3) большинство этих модлей не имеют никакого или почти никакого практического применения»[384], – заключает он.

применять их для выявления и осмысления экономических тенденций. «В экономике лавры приносит изощренность и сложность использованного математического подхода, подобная любой способности проходить испытание опытом, – указывает Чарлз Гудхарт из ЛШЭ. – Математическая модель – для нас все». Одержимость математическими методами обуяла не только ученых-экономистов; следом она распространилась и на финансистов. Еще до того, как Лукас разработал концепцию экономики «рациональных ожиданий», другой видный экономист, Гарри Марковиц[377], создал так называемую «модель ценообразования капитальных активов», позволяющую оценивать уровень риска, связанного с активами, – и, как следствие, их предполагаемую ценность – статистическими методами. Этот подход стал дальнейшим развитием комплекса моделей Кеннета Эрроу и Жерара Дебре[378] и оказал огромное влияние на умы экономистов. «За математические расчеты [по модели Эрроу – Дебре] ухватились как за дорожную карту, указывающую путь к утопии полных и эффективных рынков», – считает Билл Джейнуэй[379], американский экономист и венчурный инвестор[380]

XVIII и XIX веках, во времена таких пионеров экономической науки, как Адам Смит, Томас Мальтус[373], Дэвид Риккардо[374] и Джон Стюарт Милль[375], считалось совершенно естественным рассматривать основополагающие экономические факторы и движущие силы в тесной связи с анализом политических и культурных явлений. Но уже к концу XIX столетия экономика выделилась в обособленную от других общественных наук дисциплину. В XX веке процесс обособления продолжился. К середине столетия такие экономисты, как Роберт Лукас[376] из Чикагского университета, выстроили целые теоретические концепции на основе гипотезы о возможности исчерпывающего моделирования и прогнозирования экономики исходя из рациональной природы человеческих ожиданий и побуждений. Положение о единообразии и универсальности движущих факторов и законов развития экономики стало восприниматься экономистами как неоспоримая истина – наравне с физическими законами. Исходя из этого, экономисты принялись разрабатывать все более сложные математические модели

Если вернуться к аналогии с мясной лавкой, то финансовые рынки столкнулись с эквивалентом боязни пищевого отравления: когда инвесторы осознали, что плохие ипотечные кредиты (подобие испорченного мяса) могли находиться в финансовых сосисках, которые банкиры продавали на рынке, они забеспокоились о качестве всех продуктов, например CDO. Никто не мог определить, где поджидают потери, потому что пакеты перемешанных кредитов включали слишком много составляющих. Но страх нарастал, инвесторы решили перестраховаться и перестали покупать все ипотечные активы. Цены рухнули, рынки замерли.

Эта ситуация была похожа на то, как если бы операторы ядерного реактора постоянно волновались о контроле над сверхсложными процессами деления ядер, при этом игнорируя трещины в бетонных стенах, которые могут привести к летальному исходу и увеличиваются прямо перед носом у работников на самом видном месте.

«Самые сильные формы идеологического эффекта – это формы, требующие не слов, а лишь заговорщицкой тишины»[133]

Каждый установленный порядок имеет тенденцию к созданию абсолютно произвольной системы, которая кажется абсолютно естественной. Пьер Бурдье[57]

и медиков, и экономистов, и вообще любое узкопрофессиональное сообщество преследует одна и та же проблема: будучи экспертами в своей узкой специализации, они не задумываются об общем устройстве мира и, соответственно, не имеют в голове собственной стройной, структурированной модели мироздания, а слепо полагаются на устоявшуюся в их профессии таксономию, которую считают априори безошибочной.

иногда разделение идет во вред. Узкоспециализированные подразделения могут враждовать между собой, нерационально расходовать ресурсы. Изолированные друг от друга управления, отделы и экспертные группы могут не находить общего языка, неохотно делиться друг с другом важной информацией и поэтому упускать из виду опаснейшие факторы риска. Фрагментация функций может приводить к образованию информационных «пробок» и удушению инноваций. Но главное и самое опасное: ограниченность мышления и узость видения, развивающиеся в условиях узкофункцио нального подхода, могут привести к глупейшим решениям.

мы живем в мире, страдающем, по меткой формулировке экономиста Яна Голдина[35], «дефектом бабочки»: мировая финансово-экономическая система настолько плотно интегрирована, что в любой момент может тяжело пострадать от малейшего локального потрясения[36]. При этом, по не менее меткому наблюдению главы Международного валютного фонда Кристин Лагард[37], «мир превратился в подобие пчелиного роя, где отдельных голосов в общем гуле не слышно. Безоглядная интеграция и всеобщая взаимосвязанность – определяющие приметы нашего времени»[38]