Рейнард Гласс

09/2010

Can I do the right thing for the wrong reason?

Is it bad that I’m making friends with my demons, and

Living by a couple deadly sins

Just to make sure I finish what you began

The Fever 333 – Hellfire

В зале суда шумно. Заседание еще не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой: им не дает покоя сегодняшнее дело. Я не прислушиваюсь к их разговорам, ведь и так могу сказать, что преступник виновен, никакая болтовня для этого не нужна.

Я сижу неподалеку от адвоката со стороны обвинения – с нашей стороны – вместе с Амандой. Ее длинные волосы причесаны кое-как, глаза все такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку: в другой конец зала, откуда на нее с ухмылкой глядит убийца. Губы невольно кривятся от отвращения. Не могу понять, что здесь не так – в воздухе будто бы повисли десятки невысказанных слов. Но что может сказать взрослый и откровенно ненормальный человек пятнадцатилетней девчонке? Ничего.

– Аманда, – холодно произношу я, касаясь ее плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на меня взгляд: продолжает смотреть на убийцу, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. – Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь другое занятие, пожалуйста.

Терпеть не могу людей психически нестабильных. Видел их в жизни достаточно – от собственной бабушки, что едва не погубила отца шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил мою жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала его вменяемым, но кто в это поверит? Не может быть, чтобы поехавший психопат был в себе. Он болен.

Потому-то я с подозрением и недовольством смотрю на дочь: мне не внушают доверия ни ее испуганный, но заинтересованный взгляд, ни дрожащие руки, ни терапия длиной в несколько лет. Что из нее вырастет? Лучше бы Аманда погибла вместе с матерью в тот день, честно-то говоря. До сих пор не понимаю, как ей удалось выбраться из лап убийцы, если до этого он никого не оставлял в живых.

С ней что-то не так.

– Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? – Я прислушиваюсь к вопросам прокурора вполуха.

Заседание – сплошной фарс. У нас есть свидетель зверств этого чудовища, к чему формальности? Тот все равно не признается и станет все отрицать, лишь бы выбить возможность остаться на свободе.

– Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я все-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка. – Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее зверя, нежели человека. Выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. – И да, я признаю свою вину. Никто другой не сумел бы создать ни одну из этих картин.

Прокурор явно собирается задать еще несколько вопросов, но не успевает. Убийца сильно разговорчив, и меня в очередной раз перекашивает от отвращения.

– Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, – обращается Роудс напрямую к Аманде, смотрит на нее куда пристальнее, чем на прокурора, и улыбается. Кто бы мог подумать, что это можно делать настолько отвратительно. – Совершенство требует идеального результата, а ты живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, и твои глаза… Твои глаза, дорогая, мне уже не помешают.

– Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, – возмущается адвокат.

– Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.

Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови. У меня уже нет сил наблюдать за этим человеком: меня раздражает его уверенность в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовет себя художником и считает адекватным вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.

Назвать так свои деяния может лишь поистине съехавший с катушек человек.

Когда я приехал на опознание жены, меня едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка оказалась вскрыта с хирургической точностью, на руках не хватало нескольких пальцев, а сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.

Душевнобольные всегда и во всем ищут какой-то символизм.

Со стороны слышно, как дочь бормочет себе под нос, и я наконец обращаю на нее внимание: ее взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него большими серыми глазами и шевелит губами – слов разобрать я не могу, даже сидя неподалеку от нее, – и в этот момент выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и Роудс.

Боже, мне не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.

– У нее частые вспышки гнева, она не может забыть случившееся и простить обидчика, – как-то объясняла мне психотерапевт дочери, доктор Браун. Святая женщина, которая помогла мне избежать многих проблем с покалеченным ребенком. Работать с больными должны врачи, остальных их травмы уже не касаются. – Но пробиваются и отголоски восхищения. Понятия не имею, что так на нее повлияло, она отказывается об этом говорить. Я надеюсь, мы сможем с этим поработать и оно не перерастет в настоящий стокгольмский синдром, мистер Гласс. Проследите, пожалуйста, чтобы ничто дома не напоминало Аманде о пережитом.

Но у меня нет времени бегать за дочерью и следить, чтобы ее не беспокоили всякие мелочи. Я оплачиваю врачей, покупаю лекарства и обеспечиваю безбедное существование. Да любой подросток может только мечтать о таком отце!

И я уверен в своей правоте не меньше, чем Лоуренс Роудс – в правильности своих идей.

– Что ты там бормочешь, Аманда? – тихо спрашиваю я, и та вздрагивает и едва не бьется локтями о скамью. Какая же неуклюжая, боже мой.

– Спасибо, – произносит Аманда.

– Кого и за что ты благодаришь?

– Монстра. – Она с силой сжимает пальцами плотную ткань толстовки. – Если он не получит смертного приговора, то убьет меня. Или я… Я найду его и убью раньше. Он тоже заслуживает цветов.

Мне противны подобные слова. Сейчас дочь звучит почти как сумасшедшая, да и выглядит соответствующе: волосы растрепаны, под заплаканными глазами залегли глубокие синяки, еще и дрожит с ног до головы. И глухой, чуть охрипший голос впечатление лишь усиливает.

Мне претит знать, что такие люди вновь становятся частью нашей семьи. Я-то надеялся, что со смертью бабки род Гласс наконец-то станет идеальным – таким, каким и должен быть.

Аманда все испортила.

Но под конец заседания справедливость все-таки торжествует: Лоуренсу Роудсу выносят смертный приговор. Ненормального не спасло признание вины перед присяжными, не спасли долгие взгляды в сторону Аманды. Наблюдая за тем, как его выводят из зала, я жалею лишь о том, что приговор в исполнение приведут ой как не скоро. Может, он от старости умрет раньше, чем его наконец казнят^[1]. Даже сейчас убийца улыбается, словно чувствует себя победителем, и, что гораздо хуже, – ухмыляется моей дочери, когда оказывается рядом.

– Обещай меня навещать, дорогая, – на ходу бросает он.

– Катись в ад, монстр, – шипит Аманда в ответ, но смотрит на него не только со злостью. Есть в ее взгляде что-то еще: ей будто нравятся их короткие перепалки.

– Не смей с ним разговаривать, Аманда. Пойдем, у нас еще много дел.

Я не беру дочь за руку и больше не смотрю в ее сторону. Не проверяю даже, шагает она за мной или нет, – одного указания достаточно. Она ведь должна подчиняться, как иначе? Я ее отец.

Однако Аманда до последнего смотрит вовсе не на меня.

Аманда

04/2012

Every time I go to sleep

I dream of death and pain

Silver bullets that I keep

Will cure my damaged brain

Tardigrade Inferno – How Nightmares Die

Раз.

Шелестящий голос разрывает тишину, но кто это считает? В опустившейся на комнату тьме не видно ничего, кроме чьих-то прищуренных глаз. Здесь не слышно звуков, не ощущаются запахи: я словно застряла в бесконечной пустоте наедине с этим пронзительным, проникающим прямо под кожу взглядом.

Внутри просыпается страх, короткими всполохами заполняет сознание, и мне сразу же хочется сбежать, забиться в дальний угол и сделать вид, что меня не существует. Запястья прошивает болью, словно их касаются раскаленным металлом.

С губ же не срывается ни звука, хотя горло неприятно саднит от попыток кричать. Во рту стоит противный привкус крови и лекарств. Все это кажется таким знакомым и таким чужим одновременно. Я никак не могу вспомнить.

Или все-таки не могу забыть?

Два.

Хриплый шелестящий голос продолжает. И я не знаю, что произойдет, когда счет подойдет к концу.

Знаю, знаю, знаю.

Боль поднимается выше, и правое плечо выворачивает наизнанку. От этих ощущений я пытаюсь согнуться пополам, только тело не слушается. Я пробую кричать, но ничего не выходит. Шею неприятно сдавливает – все сильнее и сильнее, еще немного, и я задохнусь.

Привкус крови во рту становится ярче. Чужой взгляд – внимательнее. Он ждет. Меня тошнит от боли, от отвратительного привкуса и ощущения прикосновения иглы к локтевому сгибу.

Какая же я беспомощная и бесполезная: не могу ровным счетом ничего. Голос называет меня пустым местом. Нет. Холстом, он называет меня холстом. Снова и снова пытаюсь сплюнуть кровь, но безуспешно, металлический привкус во рту лишь усиливается.

Три.

Тонкое изящное лезвие – откуда я узнала? – холодным градом проходится вдоль спины: длинная косая линия изгибается, напоминая зигзаг. На этот раз чувствуется еще и запах крови: перемешанный с отвратительной вонью чего-то химического, он забивается в ноздри и оседает там. Кажется, навсегда.

Вопли застревают в глотке, но голос шепчет, что мои крики звучат просто замечательно. Спина горит, а по пояснице и по ногам стекает теплая противно-липкая кровь. Я не вижу, но точно знаю, что ее непозволительно много: кровью заляпан пыльный пол и покосившиеся стальные полки в дальнем углу помещения.

Хочется молить о пощаде, когда вены неприятно напрягаются от укола, под кожей – от кончиков пальцев до основания шеи – жжет огнем. Так будет лучше. Неважно, откуда в голове взялась эта мысль, но я точно знаю. Иначе быть не может.

Я захлебываюсь в слезах, но не чувствую их. Однако где-то там, в темном влажном подвале, сидя рядом с истерзанным трупом собственной матери, я действительно плачу, ведь я – последний холст.

Четыре.

С постели я вскакиваю с оглушительным криком и мгновенно тянусь к ночнику, отгоняя сгустившиеся в углах помещения тени – среди них каждую ночь прячутся те самые глаза. Шрамы на спине горят огнем, а на губах оседает привкус крови и успокоительных.

И ведь это не последний такой сон. Далеко не последний.

Аманда

03/2013

I don’t know why you can’t just die

And make this game be over

Time always flies, but now it’s stuck

And everything lasts longer

Scraton – Security Breach (Astray)

– Ты видела, Гласс? – Столпившиеся вокруг парты одноклассники размахивают передо мной последним выпуском «Лос-Анджелес Таймс». Громкий заголовок на первой странице гласит, что в пригороде появился серийный убийца, и я не понимаю, чего от меня хотят. Порадоваться мне за него или что? – Это не за тобой?

Иногда кажется, будто мои проблемы веселят не только класс, но и добрую половину школы. Несколько лет кряду я ловлю на себе насмешливые издевательские взгляды и выслушиваю глупые неуместные шутки. Первое время кто-то еще пытался сочувствовать, выражал соболезнования – например, преподаватели, – а потом надоело и им тоже.

Я всего лишь забавное пугало, которое с каждым годом становится все страшнее. Уже несколько лет как серебристые, практически полностью седые волосы растрепанной копной спадают на плечи, закрывают лицо и прячут тусклый взгляд от окружающего мира. Я стараюсь не смотреть в глаза другим ребятам и больше не разговариваю вслух.

Не с ними, конечно, – сама с собой или с тем хриплым, шелестящим голосом, что живет у меня в голове.

– Нет, – без намека на эмоции отвечаю я. Прячусь за объемным воротником черной толстовки, натягиваю рукава до самых кончиков пальцев. Больше всего хочется оказаться где-нибудь подальше отсюда, а то и вовсе провалиться под землю, лишь бы никогда больше не появляться ни в школе, ни дома. – Смотрите, как бы за вами кто не пришел.

Время от времени меня посещают и такие мысли. Когда кто-нибудь пытается сделать мне больно, когда я сплевываю кровь на кафельный пол в школьном туалете и пытаюсь привести себя в порядок после драки, когда уверенный и всегда такой понимающий голос в голове утверждает, что это правильно, ведь нет ничего зазорного в том, чтобы ответить болью на боль. Поэтому я стараюсь бить в ответ, но не всегда справляюсь.

И лишь глубоко в смелых фантазиях я медленно заставляю их всех, одного за другим, вопить от ужаса. Всех, кто много лет не давал мне спокойно жить. И даже отец – урод, который не в силах ни проявить участие, ни просто поговорить со мной по-человечески, – там получает свое.

Кто-то из ребят скидывает лежащие на столе учебники и несколько раз топчется по ним грязными кроссовками. Я устало прикрываю глаза. Книги-то в чем виноваты? Папаша без проблем оплатит новые, но неужели кто-то из идиотов-одноклассников и правда думает, будто меня расстроит испорченный учебник?

– Поогрызайся еще, – возмущенно тянет Майкл Милли – главный заводила класса в тех самых грязных кроссовках. Меня от него подташнивает, но по застывшему в груди безразличию так и не скажешь. С годами просто осточертело выражать эмоции – и это раздражает придурков вроде Майкла еще сильнее. – Таким, как ты, положено знать свое место, Гласс. Сиди себе, не высовывайся и слушай, что говорят нормальные люди, – тогда, может, и дотянешь до выпуска целой и невредимой.

Он самодовольно и некрасиво смеется, а из-под изуродованных герпесом губ выглядывают неровные зубы с брекетами. И кто же эти «такие, как я», Майк? Чем я так сильно отличаюсь от девчонок вокруг? Да, у меня не получилось завести друзей, мне так и не удалось вписаться ни в одну из устоявшихся компаний, но в остальном я точно такой же подросток, как и все, – со своими проблемами и переживаниями. Хожу в школу, корплю над домашними заданиями и провожу свободное время у психиатра или в стенах удаленной от города тюрьмы.

Вот здесь-то и начинаются проблемы, да? Я не дура, сама все понимаю. О том, сколько лет я хожу к психиатру, не знает только ленивый, да и о том, что я не могу отпустить своего монстра, – тоже. Говорят, я должна забыть его, должна ненавидеть. И я ненавижу – кто бы знал, как сильно! – только что толку, если это не помогает?

Никто, кроме него – неважно, говорим мы в тюрьме или у меня в голове, – не желает ко мне прислушиваться. Никто, кроме него, не смотрит на меня как на человека, а не как на сломанную игрушку, которую попросту жалко выкинуть, ведь в нее вложено много денег. Иногда кажется, будто я мешаю и отцу, и одноклассникам, и даже доктору Браун. А ведь ей вообще-то платят за то, чтобы она слушала меня несколько раз в неделю.

«Не сомневайся, дорогая, мне ты не мешаешь», – знакомый голос отзывается мгновенно. Я и не ждала, что он будет молчать, но как же раздражает. Он меняется, становится совсем другим против моей воли, и я уже не знаю, с кем из раза в раз разговариваю.

Вранье, все я знаю. Лоуренс Роудс поселился у меня в голове и чувствует себя там как дома. До сих пор смешно думать, что его имя можно сократить до лаконичного и до боли знакомого с детства Ларри. Он был моим лучшим другом, пусть и воображаемым.

Я криво ухмыляюсь собственным мыслям.

– Смешно тебе, да? Посмотрим, как ты потом посмеешься. – Я успела забыть о Майкле, но тот напоминает о себе звучным стуком по парте. Оставляет передо мной газету, словно действительно верит, что я буду ее читать.

Мне не интересны серийные убийцы.

«Врешь», – смеется монстр, а я недовольно поджимаю губы. Точно же знаю, что не вру.

– Посмотрим, – соглашаюсь я вслух, наклоняясь, чтобы поднять истоптанные грязные учебники. – А пока смотреть не на что, можешь сходить на хуй и дружков своих захватить не забудь. Блевать тянет от ваших тупых шуток.

Когда я начала ругаться так часто? Раньше ведь не позволяла себе материться по поводу и без. Привитое матерью воспитание медленно сошло на нет после ее смерти, не помогла даже музыкальная школа, полная чинно шествующих по коридорам идеально вышколенных детишек богатеньких родителей. Подумать только, я ведь одна из них, а общего у нас примерно ноль целых хрен десятых. Так что, когда я осталась одна, мне быстро надоело притворяться правильной и хорошей, а неподалеку от школы, где я частенько пряталась вместе с пачкой сигарет, не ругался разве что асфальт.

Говорить иначе меня заставляет только монстр. Издевается надо мной и утверждает, будто мне стоит поработать над разнообразием лексикона. Сам он разговаривает так, словно сошел со страниц учебника по этикету, умничает и душнит, а я каждый раз посылаю его все дальше и дальше, запоминаю новые особенно сложные конструкции лишь ради того, чтобы его позлить.

Он ведь единственный, кто обратил внимание на перемены. Чувство неприязни внутри медленно перетекает в липкую, скользкую обиду. Почему только он? Есть ли в моей жизни кто-то еще, кроме жуткого серийного убийцы? Умом-то я понимаю – нет.

И не будет.

– За языком следи, – сквозь зубы цедит Майкл. Краем глаза я замечаю, как он замахивается, но не успевает ударить – мистер Паркер входит в класс как раз вовремя, чтобы поумерить его пыл. – Мы с тобой после уроков разберемся, Гласс, не думай, что дерзость сойдет тебе с рук.

Удачи тебе, придурок. Я лениво откидываюсь на спинку неудобного жесткого стула. После уроков я готова разобраться с чем угодно, даже с Майклом и его дружками, но не сегодня – сегодня у меня совсем другие планы, так что свалю уже после этого занятия.

Сегодня день свиданий, а дни свиданий я никогда не пропускаю.