Господа за все, что Он давал мне. Теперь воспоминание о целом долгом и злом дне, о марихуане с мексиканцами в шляпах набекрень, в затхлой комнатенке при свечах, было как сон, дурной сон, как один из моих снов на соломенной подстилке у «Ручья Будды» в Северной Каролине. Я медитировал и молился. На свете просто нет такого ночного сна, что сравнился бы со сном в пустыне зимней ночью, — при условии, что тебе хорошо и тепло в спальнике на гагачьем пуху. Тишина так глубока, что слышишь, как в ушах ревет твоя кровь, — но намного громче тот таинственный рев, который я всегда определяю как звучание алмаза мудрости, таинственный рев самой тишины — величайшее «ш-ш-ш-ш», напоминающее о том, что ты, казалось, давно забыл за напрягом дней, промелькнувших с самого рождения. Как бы мне хотелось попытаться объяснить это всем, кого я любил: моей маме, Джафи, — но словами не описать это ничто и эту чистоту. Есть ли некое четкое и определенное учение, которое можно дать всему живому? — такой вопрос, вероятно, задавали жуколобому снежному Дипанкаре, и ответом его было ревущее молчание алмаза.