Цитаты из книг автора «Джеймс Фенимор Купер»

– Где же одеяла и другие товары, за которые куплено право Пожирателя Огня? – спросил он более резким тоном. – Разве они находятся в его вигваме? Разве ему сказали: брат, продай нам твою землю и возьми за нее это золото, это серебро, эти одеяла, эти ружья, или, если хочешь, этот ром? Нет, они отняли их у него, как отнимают скальп у врага. Они даже не оглянулись, чтобы посмотреть, жив ли он или умер. Справедливо ли поступают такие люди?

– Взгляните на это озеро, дочь моя, на вигвамы вашего отца и окрестные земли. Джон был молод, когда его племя, собравшись на совет, отдало эти земли – от той горы, которая синеет вдали, до того места, где Сосквеганна скрывается среди деревьев, – все эти земли, и все, что растет на них, и все, что живет на них, оно подарило Пожирателю Огня, потому что любило его. Он был силен и помогал моему племени. С тех пор ни один делавар не убил оленя, не поймал птицы в этих лесах, потому что они принадлежали ему. Жил ли Джон в мире? Дочь моя, когда Джон был еще молод, он видел, как напали белые люди из Фронтенака на своих белых братьев в Альбани[16] и сражались с ними. Они забыли справедливость! Чингачгук видел, как англичане и американцы окрашивали свои томагавки кровью друг друга из-за этих самых земель. Жили ли они в мире? Он видел, как эти земли были отняты у Пожирателя Огня, и у его детей, и у ребенка его ребенка, и новый вождь стал владеть ими. Делал ли справедливо тот, кто поступал так? Жили ли они в мире?

– В покое и довольстве! – снова повторил Кожаный Чулок. – Какой может быть покой для старика, которому придется брести мили по открытым полям, прежде чем он найдет тень, чтобы укрыться от солнца? Какое довольство может быть для охотника, когда, проходив целый день, он не встретит оленя и, может быть, не увидит дичи крупнее выдры или случайной лисицы? Ах, трудненько мне будет добыть бобровых шкур для уплаты этого штрафа. Придется идти за ними на пенсильванскую линию, миль за сто отсюда, потому что здесь уж не найдешь этих зверей. Ваши расчистки и улучшения выгнали их из этой страны. Вместо бобровых плотин вы задерживаете течение рек вашими мельничными плотинами. Бенни, если вы будете так часто прикладываться к бутылке, то не сдвинетесь с места, когда придет время.

– Ты говоришь о том, чего не понимаешь, – возразил отец. – Общество не может существовать без известных стеснений, обуздывающих самоуправство. Эти стеснения не могут налагаться, если лица, обязанные их осуществлять, не пользуются безопасностью и почтением, и было бы очень некрасиво, если бы судья избавил от наказания осужденного за то, что он спас жизнь его дочери.

– А тут что такое? Суббота, два часа пополудни. Да это целая попойка! Две опрокинутые бутылки. – Это не бутылки, а барышни: вот мисс Лиза, а вот дочь пастора.

К числу причуд Ричарда принадлежала страсть вести дневник событий, наподобие корабельного журнала. В него заносились не только вещи, касавшиеся его лично, но и происшествия в семье, деревенские события, а также и наблюдения над погодой. Со времени своего назначения на должность, требовавшую частых отлучек, он поручал Банджамену записывать случившееся в его отсутствие на грифельной доске, а возвратившись, переносил эти заметки в журнал, присоединяя к ним подробности и точные даты. Одно обстоятельство, впрочем, являлось сущей помехой для Бенджамена, помехой, которую могла устранить только изобретательность Ричарда. Дворецкий умел читать только свой молитвенник, да и то лишь некоторые места, заученные им наизусть, и не мог написать ни одной буквы. Это препятствие, затруднявшее ведение журнала, оказалось бы непреодолимым для большинства людей, но Ричард придумал род иероглифических знаков, обозначавших различные состояния погоды – ведра, дождь, направление ветра и т. п., а в остальном, дав несколько указаний, положился на изобретательность дворецкого.

Да разве это преступление – отогнать от своих дверей назойливого негодяя? Преступления! Нет, сэр, если есть в этом деле преступник, то, во всяком случае, не он. – А кто же, сэр? – спросил судья, спокойно глядя на взволнованного юношу. Этот вопрос вывел из себя молодого человека. Возбуждение, которое он до сих пор подавлял, охватило его безудержно. – Кто! И вы спрашиваете об этом меня! – крикнул он. – Спросите вашу совесть, судья Темпль! Подойдите к этой двери, сэр, взгляните на эту долину, на это спокойное озеро, на эти туманные холмы и спросите свое сердце, если оно у вас есть: «Откуда взялись у меня эти богатства, эти владения, эти холмы и каким образом я сделался их собственником?» Я думаю, сэр, что вид могикана и Кожаного Чулка, когда вы их встречаете в этой местности бесприютными и обездоленными, колет вам глаза.

– Каким образом? Это смягчающие обстоятельства, но разве они могут оправдать его? Может ли какое бы то ни было общество потерпеть, молодой человек, чтобы служителей закона встречали с оружием в руках? Для этого ли я цивилизовал пустыню? – Если бы вы цивилизовали зверя, который угрожал жизни мисс Темпль, сэр, ваши рассуждения были бы основательнее.

На минуту Елизавета снова закрыла глаза рукой. Но чувство, вызвавшее это движение, быстро миновало, и, открыв лицо, она продолжала с улыбкой

Да, да, этот человек любит свои выдумки, свои земли и свои улучшения больше, чем свою плоть и кровь. Но я не виню девушку: у нее глаза, как у оленя. Бедняжка, ведь не она выбирала своего отца, и что же она может поделать?