Цитаты из книг автора «Джеймс Фенимор Купер»

Он нетерпеливо роет копытами землю долины и радуется своей силе; он несется навстречу воинам. Среди трубных звуков он восклицает: „Ха, xa!“ Он издали чует битву и слышит воинский клич».

– Зачем печалятся мои братья? – сказал он, глядя на скорбные, угрюмые лица окружавших его воинов. – О чем плачут мои дочери? О том, что молодой человек пошел на поля счастливой охоты, что вождь с честью прожил свою жизнь? Он был добр, он был справедлив, он был храбр. Кто может отрицать это? Маниту нуждался в таком воине и призвал его к себе. Что же касается меня, сына и отца Ункаса, то я – лишенная хвои сосна на просеке бледнолицых. Род мой удалился и от берегов Соленого Озера, и от делаварских гор. Но кто посмеет сказать, что Змей своего племени утратил былую мудрость? Я одинок… – Нет, нет! – крикнул Соколиный Глаз, который доселе пристально смотрел на строгие, словно застывшие черты своего друга, сохраняя самообладание, но тут не выдержал. – Нет, сагамор, ты не одинок! Мы, может быть, различны по цвету кожи, но нам суждено идти одной тропой. У меня нет родных и – я могу сказать, как и ты, – нет своего народа. Ункас был твой сын, краснокожий от природы; наверное, он ближе тебе по крови, но если я когда-нибудь забуду юношу, который так часто сражался бок о бок со мной в часы битвы и спокойно спал рядом в часы отдыха, пусть тот, кто создал всех нас, какого бы цвета мы ни были, забудет меня! Мальчик покинул нас, но ты не одинок, сагамор!Чингачгук сжал руки, горячо и порывисто протянутые ему разведчиком над свежей могилой; и в этой дружеской позе два мужественных и неустрашимых воина склонили головы, роняя жгучие слезы, орошавшие могилу Ункаса, словно капли дождя.Молчание, каким делавары встретили вспышку чувств двух знаменитых воинов, было нарушено Таменундом. – Довольно! – сказал он. – Ступайте, дети ленапов. Гнев Маниту еще не угас! Зачем оставаться Таменунду? Бледнолицые – хозяева земли, а время краснокожих еще не настало. Мой день был слишком долог. В утро моей жизни я видел сынов Унамис счастливыми и сильными, но, прежде чем для меня наступила ночь, я увидел смерть последнего воина из мудрого племени могикан!

Вокруг новой могилы были те же серьезные, опечаленные лица, царило то же гробовое молчание, наблюдалось то же почтительное уважение, как и у могилы Коры. Тело Ункаса предали земле в сидячем положении, в позе, выражавшей покой, лицом к восходящему солнцу; рядом с ним положили оружие для войны и охоты. Могилу засыпали и приняли меры для защиты ее от хищных зверей.

Конечно, я не хвастливый, кровожадный Голиаф, – возразил Давид, вытаскивая пращу из-под пестрой, безобразной одежды, – но, может быть, и слабый Давид вам будет полезен. В дни моей юности я много упражнялся с пращой и, верно, не вполне разучился владеть ею.

Мальчик убежал, гордясь струившейся кровью более, чем мог бы гордиться своей шелковой лентой любой царедворец, и вернулся к сверстникам, которые смотрели на него с восхищением и завистью.

Когда в первый раз он пропел свой призыв, один суровый уважаемый вождь ленапов последовал его примеру и запел тот же мотив, хотя с другими словами. Воин за воином присоединялись к танцующим, и так один за другим все воины, наиболее известные храбростью среди своих соплеменников, приняли участие в пляске. Вся эта сцена внушала безотчетный страх. Грозные лица вождей казались еще страшнее от дикого напева, в котором сливались их гортанные голоса.

– Я слышу карканье вороны! – сказал Магуа с насмешливым хохотом. – Догоняй! – прибавил он, грозя рукой толпе, медленно расступившейся перед ним. – Вейандоту не страшны делавары! Собаки, зайцы, воры, я плюю на вас! Его презрительные слова были выслушаны делаварами в мертвом, зловещем молчании. Магуа беспрепятственно направился к лесу, уводя с собой пленницу, под защитой нерушимых законов гостеприимства.

Слова делавара сказаны, – ответил старик, закрывая глаза и опускаясь на свое место. – Мужчины не говорят дважды.

– Ункас, сын Чингачгука, – скромно ответил пленник, отворачиваясь от толпы и склоняя голову из уважения к личности и годам старика, – один из сыновей Унамис – Великой Черепахи.

Ничто не могло быть выше того благоговения и той любви, с которой встретил народ старца. После значительной паузы, требуемой приличиями, главные вожди поднялись со своих мест; подходя к патриарху, они торжественно возлагали его руки на свою голову, по-видимому, прося благословить их. Более молодые вожди довольствовались тем, что дотрагивались до его одежды или даже только приближались к нему, чтобы дышать одним воздухом с престарелым, справедливым и храбрым человеком. Из молодых воинов решались подходить только те, кто отличился какими-либо выдающимися подвигами; большинство же почитали за счастье хотя бы смотреть на лицо так глубоко почитаемого и горячо любимого человека. Оказав старику все знаки любви и уважения, вожди возвратились на свои места, и молчание воцарилось во всем лагере.