Такое мало кому под силу, уверял я себя. Дисциплина – вот ключ ко всему. Но вот шла весна моего двадцать шестого года, а я за три года чистым был максимум три дня кряду.
Он был покрупнее, порумянее Платта, блондин, но потемнее, чем все Барбуры, картонного такого оттенка, и улыбка у него была тоже небарбуровская – ясная, широкая, без намека на ироническую ухмылку.
Потом – рука у меня на плече, увесистая рука-якорь, рука-безопасность, рука-сила, и он завел меня в дом, провел через мастерскую, сквозь тусклую позолоту и густые древесные ароматы, которые мне снились, и дальше – вверх по лестнице, в утраченную когда-то гостиную, к бархату, вазам-урнам, бронзе.
Но внутри я так и хмелел от того, что настроение у него так улучшилось – тот же прилив облегчения я чувствовал в детстве, когда кончалось молчание, когда его шаги вновь делались легкими и слышно было, как он смеется, как напевает что-то у зеркальца для бритья.
Нос проколот. Черная майка-алкоголичка. На ногтях – облупившийся черный лак, волосы выкрашены черно-рыжими перьями, глаза – пустые, яркие, голубоватого цвета хлорированной воды – жирно подведены черным карандашом. Симпатичная, конечно – вообще, очень даже секси, но от взгляда, которым она меня окинула, мне сделалось слегка не по себе – так смотрят хамоватые кассиры в забегаловках или стервозные няньки.
Бред, конечно, – говорила она, – но я была бы совершенно счастлива, если б всю оставшуюся жизнь могла бы сидеть и разглядывать с полдесятка одних и тех же картин. По-моему, лучше способа сойти с ума и не придумаешь