Цитаты из книг автора «Донна Тартт»

Чарльз и Камилла – сироты (как я желал себе этой горькой судьбы!), выросшие под присмотром бабушек и тетушек в огромном старом доме где-то в Виргинии: река, лошади, амбровые деревья – детство, о котором приятно помечтать.

– Уж они умели дожать эту грань, голландские художники – как спелость переходит в гниль. Фрукт идеален, но это ненадолго, он вот-вот испортится. Особенно здесь, видишь, – сказала она, протянув руку у меня из-за плеча, чтобы прочертить форму в воздухе, – вот этот переход – бабочка. – Подкрылье было таким пыльцеватым, хрупким, что, казалось, коснись она его и цвет смажется. – Как красиво он это сыграл. Покой с дрожью движения.

Но, впрочем, как я уже сказала, Хэвисток – очарователен или умеет быть таковым

Но потом все вновь стало ненастоящим, мы вернулись на исходные позиции, и я все пытался себя убедить, что мне, мол, и этого хватит, хватит и пары часов наедине с нею. Но нет, не хватило.

Никогда нельзя – так, щас, погоди, я вторую ноздрю – так, я что говорю-то, никогда нельзя дела делать с теми, кого не знаешь. – Он крепко защемил нос, сунул под столом пакет мне. – Ведь всегда это знаешь – и всегда забываешь. Никогда не мути крупняк с незнакомцами! Никогда! Мне говорят, ой, ты что, это такой хороший человек – а я что, я всегда хочу этому верить, такая моя натура. Но так вот плохие вещи и происходят. Понимаешь, я своих друзей знаю. А вот друзей моих друзей? Уже не так хорошо. Вот так вот люди СПИД и подхватывают, сечешь?

хочешь по-русски говорить, так поехали со мной в Москву. За два месяца выучишь.

Это все было не так страшно, как мне казалось. Но я не ожидал и десятой доли того, как сильно это все, по выражению Майи, может “вдарить по мозгам” – накрывало нестерпимой, сочащейся ужасом черной завесой. Майя, Джером, моя стажерка – да большинство моих друзей-наркоманов торчали куда дольше моего, и когда они под кайфом принимались рассуждать о том, каково это – завязать (похоже, они только под кайфом и могли об этом говорить), то все они принимались наперебой меня предупреждать, что, мол, физическая боль – это еще не самая жесть, а вот депрессия, даже при моей-то детской зависимости, будет такой, что “мне и не снилось”, а я вежливо улыбался им в ответ и, нагибаясь к зеркальцу, думал – спорнем?

все равно – я томился по ней годами, будто мучился долгоиграющей простудой, свято веря, что стоит захотеть – и все пройдет

Ладно, – сказал я, прекрасно понимая, что только что шагнул навстречу самой крупной ошибке в жизни – мелкому воровству, жестянке для милостыни, ночевке на тротуарах и бездомности, к проёбу, после которого пути назад уже не будет.

– Ты куда? – спросил я. – В “КК”? Борис насупился. – Смейся-смейся, – горько сказал он, натягивая свой серый sovetskiy плащ. – ККК твоему отцу будет, если он этому мужику не отдаст, что задолжал. – ККК? – Кольт, кусты и капец, – сказал Борис с невеселым, каким-то славянским хохотком.