Цитаты из книг автора «Донна Тартт»

ому времени уже почти утратил способность реагировать на стимулы окружающего мира. – Конечно, но дело не только в этом. Генри ведь, в сущности, тонко чувствующий и ранимый человек. Боюсь, он уже никогда не оправится от этого удара. Они с Эдмундом были гораздо более близки, чем, полагаю, вы думаете…

росила в могилу букет. Генри наклонился и взял горсть земли. Вытянув руку, он стиснул кулак, и в могилу посыпались темные катышки. Затем, как в замедленной съемке, шагнул назад и рассеянно провел ладонью по груди – по лацканам пиджака, галстуку, безупречной крахмальной рубашке протянулась полоса размазанной глины. Я, Джулиан, Фрэнсис, близнецы – все мы потрясенно уставились на него. Генри же словно и не понял, что сделал что-то не так. Он отрешенно возвышался над могилой, и ветер трепал его волосы, а серый свет тускло поблескивал на оправе очков.

одготовиться к этому часу, обереги нас от неожиданной и непредвиденной смерти… А ведь он ничего не предвидел. Даже не понял – не успел. Он просто покачнулся, словно на краю бассейна: комичное па, руки как пропеллеры на старте… Потом – кошмар падения. Человек, который и не подозревал, что есть такая штука, как смерть, не ждал ее прихода и не узнал ее, даже когда она заглянула ему в лицо… Хрипло

ла переместились к нему, но я не сдвинулся с места, мне было все равно. Сложив руки на коленях, Коркораны чинно сидели на краю могилы. “Да как они могут? – пронеслось в голове. – Как они могут сидеть рядом с этой жуткой ямой и спокойно смотреть на нее?” Сегодня среда. В десять утра по средам у нас были занятия по композиции – вот где мы должны были быть сейчас. Гроб застыл на краю могилы. Я знал, что открывать его не будут, но мне страшно хотелось, чтобы открыли. Только сейчас я начал понимать, что больше не увижу Банни никогда в жизни.

“Глупость какая-то, – подумал я, охваченный внезапной паникой. – Как это все могло случиться?” Невдалеке по-прежнему шумела автострада. При виде слепой глинистой дыры, вокруг которой стояли шаткие складные стулья и высилась груда сырой земли, меня охватил неописуемый ужас. Эта была варварская, бесчеловечная штука… Боже мой. Подлинная суть происходящего приоткрылась мне с мучительной ясностью. К чему все это – гроб, ленты, навес, – если мы просто бросим его в яму, закидаем грязью и уйдем домой? Неужели в этом весь смысл? Избавиться от него, как от мусорного мешка? “Прости меня, Бан, прости, – подумал я. – Мне так жаль…”

– Не в этом дело, – произнесла она тоном капризной принцессы. – Это был мой любимый зонтик. Я порылся в кармане и протянул ей платок. Встряхнув его, она промокнула ранку (белая вспышка, взбитые ветром пряди, хмурое низкое небо), и тут время остановилось и воспоминание острым ножом рассекло мне память: те же свинцово-серые тучи и молодая листва, та же прядь волос, скрывшая губы… и всплеск белой ткани… …в ущелье. Она спустилась туда вместе с Генри, а поднялась первой, мы ждали на краю – холодный ветер, дрожь – и помогли ей выбраться: мертв? точно?.. Она достала из кармана платок, обтерла руки, она не смотрела на нас, вернее, смотрела, но не видела, ее развевающиеся волосы казались совсем светлыми на фоне неба, а лицо было как чистая страница – пожалуйста, впиши, что хочешь…

Во время завершающей молитвы (явно затянутой) я поймал себя на том, что раскачиваюсь из стороны в сторону, как маятник метронома. Дышать было нечем, кругом все всхлипывали, в ушах, то усиливаясь, то ослабевая, не смолкало гудение. Я испугался, что сейчас грохнусь в обморок, но тут понял, что на самом деле это жужжит большая оса. Фрэнсис, попытавшись отогнать ее программкой заупокойной службы, только разъярил насекомое. Оса спикировала на плачущую Софи, но, не встретив сопротивления, развернулась в воздухе и приземлилась на спинку скамьи собраться с мыслями. Скользнув рукой под сиденье, Камилла украдкой принялась стаскивать туфельку, но Чарльз успел первым, пришлепнув осу звучным ударом молитвенника. Священник, как раз добравшийся до кульминации молитвы, вздрогнул и огляделся. Его взгляд упал на Чарльза, все еще сжимавшего в руке орудие убийства. “Чтобы не изнывали они в тщетной печали, – повысив голос, произнес он, – не скорбели, как те, кто утратил надежду, но лишь в Тебе искали утешение горестей своих…” Я поспешно склонил голову. Дохлая оса все еще свисала со скамьи, прилипнув к ней черным усиком, и я подумал о Банни – бедном, бедном Банни, грозе насекомых, без промаха разившем мух свернутым в трубку “Хэмпденским обозревателем”.

Банни частенько декламировал это стихотворение Хаусмана вслух (будучи в подпитии – на полном серьезе, в трезвом виде – с легкой издевкой), и строки казались мне навечно отлитыми в модуляции его голоса. Наверное, поэтому, когда я слушал их в монотонном исполнении Генри (он был никудышным чтецом и бубнил как пономарь) под рыдания окружающих и смотрел, как медленно оплывают свечи и колышутся на сквозняке ленты венков, мое сердце пронзила сумасшедшая боль, длилась она недолго, но была невыносима – подобно тем изощренно-научным японским пыткам, которые позволяют причинить жертве колоссальные страдания в кратчайший промежуток времени.  Печалью полно мое сердцеО верных друзьях прошлых дней,О девушках розовогубых,О скорых ватагах парней.У быстрых потоков на кручеТе парни костьми полегли,И девушки спят на полянах,Где розы давно отцвели[121].

Жутких примеров хоть отбавляй: рембрандтовский “Шторм на море Галилейском”, его единственный морской пейзаж, говорят, безвозвратно уничтожен из-за неправильных условий хранения. “Любовное письмо”, шедевр Вермеера, вор-официант вырезал из рамы, а потом сложил и засунул под матрас, от чего картина помялась и облупилась на сгибах. “Бедность” Пикассо и “Таитянский пейзаж” Гогена попорчены водой, потому что какой-то имбецил спрятал их в общественном туалете. Когда я, как помешанный, читал все на эту тему, больше всего меня ужаснула история про картину Караваджо “Рождество со святым Франциском и святым Лаврентием”, которую выкрали из часовни Святого Лаврентия: полотно так небрежно выкромсали из рамы, что

, ы-ы-ы – только я ну тупорылый, не знал, что евреям-то татуировки делать нельзя. Т